Говорящая икота — та самая деталь, из-за которой северные записи невозможно свести к обычной порче. Собиратели на Пинеге, Мезени, Печоре и на Верхней Каме сталкивались с одним и тем же: женщина говорит вторым голосом, отвечает на вопросы о себе в третьем лице и называет имя, которого сама не знает. Разбираем, что именно говорит икота, чем её речь отличается от бреда и почему записи по этому пункту расходятся.
Второй голос
Общее место всех описаний: голос не принадлежит больной ни по тембру, ни по манере. Женщина за сорок говорит мальчишеским тенорком, тихая говорит с матерной бранью, неграмотная выговаривает слова на чужой манер. Голос идёт «из-под ложечки», «из живота», «из-под груди» — собиратели отмечали, что губы больной при этом иногда почти не двигаются, и это отмечали независимо друг от друга в разных уездах.
Второе общее место: больная себя не помнит. После разговора она не знает, что было сказано, и слушает пересказ как чужое. Отсюда обычная в северных семьях сцена: домашние знают имя икоты, а сама носительница — нет, пока ей не скажут.
Третье: икота говорит о себе отдельно от больной. Не «мне плохо», а «я в ней сижу», «меня Ванькой звать», «меня Марья послала», «я к ней с рыбником пришёл». Именно эта грамматика и держит всю практику допроса: с ней разговаривают как с третьим лицом, находящимся в комнате.
Говоруха и немуха
Традиция сама делит икот на два разряда, и деление это устойчиво по всему ареалу:
- Икота-говоруха (говорунья, кричея) — говорит, отвечает, ругается, поёт, требует. Считается более сильной и более старой; в некоторых местностях — более опасной, потому что умеет торговаться и лгать.
- Икота-немуха (немтырь, немко) — молчит. Даёт о себе знать только приступами: иканием, зевотой, урчанием, ломотой, выкриками без слов. Немую считают либо молодой, ещё «не назревшей», либо нарочно посаженной молчащей — чтобы не выдала хозяина.
Переход из одного разряда в другой описан в обе стороны: немая со временем «разговаривается», а говорящая после неудачного выведения «замолкает» и делается неуловимой. Знающие относятся к замолчавшей хуже, чем к говорящей: с говорящей есть о чём торговаться.
Что она говорит
Репертуар речей на удивление однообразен, и по нему легко узнать, что имеешь дело именно с икотой, а не с чем-то другим.
- Называет себя — обычно человеческим именем, чаще мужским: Ванька, Гриша, Петруша, Мишка; реже женским. Имя устойчиво и повторяется годами.
- Называет хозяина — кто посадил. Иногда прямо, по имени и прозвищу, иногда обиняком: «та, что у воды живёт», «с верхнего конца».
- Рассказывает, как пришла — с рыбником, с чаем, с вином, с подаянной шаньгой, «по ветру», «в след». Про наведение через еду есть отдельная статья.
- Просит — еды, вина, ситцу, чтобы её отнесли, чтобы её отпустили в лес, к воде, на дорогу.
- Грозит — «уйду, да вернусь», «сяду на дочь», «задавлю».
- Выбалтывает чужое — предсказывает смерти, называет покойников, говорит о том, чего больная знать не могла. Этот пункт собиратели отмечали особо, и он же кормил репутацию икотниц как гадалок.
- Отзывается на колокол и на ладан — начинает кричать и выкликать при звоне, при каждении, у церковных дверей. Отсюда постоянная путаница с кликушеством, разобранная в соседней статье.
Как это описывали собиратели
Тип источника здесь важен, потому что определяет, чему верить. Основной массив — это записи второй половины XIX и начала XX века, сделанные людьми трёх разных занятий, и каждый видел своё:
- Священники и церковные корреспонденты описывали икоту как беснование и налегали на выкликание в храме; их записи подробны в части церковного поведения и бедны в части домашнего лечения.
- Земские врачи видели истерию и описывали припадок клинически: судороги, комок в горле, спазм, ремиссии. Их описания точнее всего в физиологии приступа и почти пусты в том, что касается имён и разговоров.
- Этнографы и местные любители записывали сами разговоры, часто дословно, и именно из этого слоя известно, как икота отвечает на допросе.
Записи XX века из Пинежья и Прикамья добавили главное: явление не кончилось вместе с XIX веком, а держалось в живой памяти и практике, и рассказы о посаженных икотах фиксировались много позже. Держи в уме, что почти все словесные образцы прошли через пересказ третьего лица — саму сцену собиратель заставал редко.
Речь икоты и бред
Различают по нескольким признакам, и различали именно так, а не по содержанию сказанного:
- Постоянство имени. Икота годами зовётся одинаково; бред имени не держит.
- Отклик на обращение. Икота отвечает на прямой вопрос по существу и в свою очередь спрашивает. Бред на вопрос не опирается.
- Разрыв памяти. После разговора больная не помнит ничего; при обычном возбуждении помнит хотя бы обрывки.
- Привязка к раздражителям. Ладан, колокол, соль в огне, близость хозяина поднимают икоту почти безотказно.
- Чужой пласт знания. Икота говорит то, чего больная знать не могла, и это единственный признак, который в записях считается решающим.
Северная традиция при этом спокойно допускает притворство и отличает притворную икоту от настоящей: притворная просит слишком много и слишком складно, не выносит внезапной проверки чужим именем и не даёт телесного отклика на ладан.
Обращение к говорящей
Текст под эту задачу — им поднимают замолчавшую или проверяют, точно ли говорит икота, а не сама больная:
Стану я у изголовья, у самого у сердца, скажу слово не громкое, да верное. Ты, что в ней сидишь, ты, что её голосом говоришь, ты, что за её зубами хоронишься, — я не с ней говорю, я с тобою говорю. Отзовись, не отмолчись: как звать тебя, откуда шла, чьим словом сажена, чьей рукою кормлена? Зову тебя ладаном горючим, зову солью калёной, зову звоном железным, зову хлебом-солью да чарой полной. Выйди на голос, стань на слово, назовись да не соври. Есть у меня для тебя и хлеб, и слово, а есть и огонь, и железо — что сама выберешь, то и примешь. Сказала — держи сказанное, а слово моё при мне, замком заперто, ключом задёрнуто.
Где записи расходятся
Расхождения есть, и их не надо сглаживать.
- Пол икоты. В части записей икота всегда мужского рода по имени, в части — свободно бывает женской. Это местное.
- Сколько их в человеке. Одни говорят про одну, другие — что «их там семь», и на допросе они отвечают по очереди разными голосами. Второе чаще встречается в прикамских рассказах о шевах.
- Знает ли икота своё будущее. Где-то она честно называет день выхода, где-то считается, что срока она не знает и назначает его знающий.
- Правда ли имя хозяина. Часть традиции держится за то, что икота хозяина не выдаёт никогда и назовёт чужого; часть — что выдаёт под принуждением. От этого прямо зависит, сколько веса давать названному имени, и здесь лучше держаться своей местной нормы.
Практический вывод один: слушают всё, а действуют по тому, что повторилось трижды в разные дни. Разовое слово икоты не стоит ничего.