Икотник — тот, кто держит икоту в посуде и сажает её в людей. В северной деревне это не сказочная фигура, а конкретный сосед, которого называют по имени, у которого не берут еду из рук и к которому при этом идут за помощью, когда своя корова перестала доиться. Двойственность здесь не путаница, а устройство: работающий с икотой одновременно опасен и полезен, и вся деревенская обрядность вокруг него построена на этом противоречии.
Путаница в самом слове
Первое, обо что спотыкается любой, кто читает записи, — слово «икотник» означает разное в разных местах.
В части Архангельской и Вологодской стороны икотником и икотницей зовут больного, того, в ком сидит жилец. В Прикамье и на Вятке тем же словом чаще называют того, кто садит. Есть местности, где различают: посаженного зовут икотной, икотницей, а насылающего — икотником, шевкалем, «тем, кто держит».
Поэтому фразу «в деревне живёт икотник» без уточнения читать нельзя: она может означать и жертву, и хозяина. При разборе записей смотрят по глаголу — «в ней икота» против «он икоту держит».
Откуда они берутся
Народный счёт называет четыре пути, и ни один не предполагает выбора профессии.
По наследству. Основной. Икоту передают в роду, чаще по женской линии, от матери к дочери, от бабки к внучке. Считается, что вместе с посудой переходит и обязанность кормить.
По передаче от умирающего. Тот, кто держит икоту, не может умереть, пока её не отдаст. Отсюда весь набор северных рассказов о том, как умирающая просит принять от неё платок, ковш, ложку, хлеб, воду — и взявший становится хозяином, ничего не зная. Это единственный путь, на котором человек становится икотником без всякого умысла.
По обучению. Реже. Учатся у живого, отдавая при этом что-то своё: крест, венчание, надежду на детей, память. Плата в записях называется всегда, и всегда это что-то невозвратное.
По оговору. Четвёртый и самый частый в жизни путь: никакой посуды у человека нет, но икота в припадке выкликнула его имя, и с этого дня он икотник для всей деревни. О цене этого разбирается ниже.
Как о них говорили
Речь о икотнике в деревне устроена осторожно. Прямо не называют, обходятся оборотами: «он знает», «она знающая», «у них в дому не пусто», «не с пустыми руками живут». Имя вслух при детях не произносят. В глаза не обвиняют никогда — обвинение в лицо считается вызовом, после которого работа приходит наверняка.
Опознавали по набору примет, и он в целом общий для северного колдуна, а не только для икотника:
- живёт наособицу, изба на краю или за ручьём, забор глухой;
- в церкви стоит у дверей, не подходит к причастию, выходит раньше конца службы;
- в лицо не смотрит или смотрит слишком долго, не мигая;
- скотина у него ведётся, когда у соседей падает; хлеб родится в неурожай;
- собаки на его двор не лают, а чужие собаки от него уходят;
- умирает тяжело и долго, конёк с крыши перед смертью снимают, доску в потолке поднимают;
- при нём в доме держат закрытую посуду, которую не показывают и не дают в руки.
Ни одна из этих примет по отдельности не считается доказательством. Доказательством в деревне считалось одно — выкликание имени икотой в припадке.
Обхождение
С икотником не рвут отношений — это ключевое правило и оно противоречит городскому представлению о «избегании колдуна». Ссора с ним опаснее, чем соседство. Отсюда порядок обхождения, который держали жёстко.
Зовут на свадьбу первым. Не позвать значит нанести обиду, за которую платит молодая: свадебная порча по северному счёту почти всегда объясняется тем, что кого-то не позвали или посадили не на то место. Ту же логику видно в статье о свадебных запретах.
Одаривают и не торгуются. Просьбу икотника не отклоняют. Соли, хлеба, огня, денег дают, но — по правилу — дают, а не одалживают: долг создаёт связь, по которой можно работать.
Не берут из рук ничего съедобного и питьевого. Ни ковша, ни куска, ни чарки. Отказ обставляют так, чтобы не выглядел отказом: берут и не едят, ставят на стол, отдают скотине или бросают в огонь потом.
Не благодарят словом «спасибо» и не кланяются вслед. Благодарность в народном счёте — принятие.
Не поворачиваются спиной при прощании и не позволяют ему стоять у себя за плечом. Икоту сажают со спины и с наветренной стороны, и это помнят.
Не смотрят в глаза долго, но и не отводят взгляд резко.
Текст под эту задачу — короткий отговор, который держат при себе на встречу и на разговор с тем, о ком идёт слух:
Иду я, раб Божий имярек, подпоясан, перекрещён, хлебом сыт, солью крепок. Встречу ли, разминусь ли, поздороваюсь ли — а своего не отдам и чужого не возьму. Твоё слово при тебе, моё при мне; твой хлеб тебе, мой мне; твоя посуда полна, моя закрыта. Что подашь — не приму, что скажешь — не отвечу, что подумаешь — не донесётся. Зубы мои — ворота, губы мои — двери, язык мой — засов, дыхание моё при мне. Стою я лицом к тебе, а спиной к своему дому, и меж нами вода текучая да огонь горючий, порог дубовый да поле чистое. Ступай своей дорогой, я пойду своей. Ключ во рту, замок за зубами.
Цена репутации
Здесь традицию нужно излагать как есть, потому что это самая тяжёлая часть северного материала.
Икота, выкликнувшая имя, ошибается — и в самих записях это признаётся: существу приписывают склонность оговаривать, называть первого попавшегося, врать из злобы или чтобы отвязались. Но названное имя в деревне работало без проверки. Обвинённых били, обливали водой, водили к церкви, выгоняли из деревни, жгли дворы; сохранились судебные разбирательства по кликушеству и оговорам, где дело кончалось увечьем и смертью. Обвинение падало по узкому шаблону: на одиноких, на вдов, на пришлых, на бездетных, на знахарок, на тех, кто нажил больше соседей, и на тех, с кем незадолго до припадка была ссора.
Тот, кто ведёт допрос икоты при людях, включает этот механизм и дальше им не управляет. Об этом сказано и в общей статье о допросе болезни, и повторить стоит: приём выдаёт имя и не проверяет его.
Практическое следствие для работы одно. Имя, названное в припадке, при посторонних не произносят. Спрашивают наедине, слышат, запоминают и вставляют в отсылку — то есть используют по назначению, для высылки жильца по дороге назад. Оглашение имени не лечит больную и не наказывает виновного; оно лишь переводит дело из избы на улицу, где его решают числом.
Как перестают быть икотником
Способ известен один, и он вытекает из устройства самого явления: передать жильца дальше. Отсюда северное правило — умирающему с икотой открывают трубу, поднимают потолочину, снимают конёк, выводят из дома молодых и не берут у него из рук ничего. Тогда, по счёту традиции, икота выходит наружу, а не в живого.
Второй, редкий путь: жильца выманивают из хозяина в животное или в посуду и относят в глухое место с откупом, как относят порчу. Работа считается ненадёжной — оставленный жилец ищет и часто возвращается к тому же двору, потому что знает дорогу и знает, кто его кормил.