Икотку в северных записях описывают не как состояние человека, а как жильца: она заводится, живёт, ест, растёт, злится, разговаривает, стареет вместе с носителем и переживает его смерть. Её можно поймать в сосуд, передать другому, продать, забыть в наследство и потерять. Всё, что делают с икотой практически, вытекает из этого допущения, и без него порядок работы разваливается.
Тело и вид
Единого облика у икотки нет, и записи здесь расходятся сильнее всего — но расходятся не хаотично, а по областям.
В одной линии икотку описывают насекомой или мелкой тварью: муха, мошка, овод, комар, жук, паучок, червяк, головастик, маленькая ящерица, лягушонок. Она мала, её глотают с водой, вдыхают с воздухом, проглатывают с куском.
В другой — комком: клубок шерсти, катышек, катышок волоса, мохнатый шарик, «как мышь без глаз». Это чаще там, где икоту держат в посуде и пускают горстью.
В третьей она невидима вовсе и опознаётся только по голосу и по движению внутри тела: «ходит», «переваливается», «под сердце подкатывает», «в горле стоит».
Вятско-пермская шева стоит немного отдельно: там жильцов чаще считают множеством, «шевами», мелкими и одинаковыми, которых пускают не по одному.
Общее во всех линиях одно: икотка мала и телесна. Она занимает место в человеке, и это место традиция называет точно — под ложечкой, под грудиной, реже в горле или в подреберье. Оттуда она поднимается к горлу, чтобы говорить, и туда же оседает, когда молчит.
Пол, имя и нрав
У икотки есть пол, и о нём спрашивают в первую очередь после имени: «мужеска ты пола али женска». Пол определяет манеру — мужская ругается и буянит, женская плачет, жалуется и торгуется. Это народное различение, оно устойчиво и на него опираются при работе.
У икотки есть имя, обычно человеческое: Ванька, Гришка, Мишка, Марья, Оксинья. Имя — главный рычаг всей работы; почему его спрашивают и что с ним делают, разбирается отдельно.
У икотки есть возраст: она бывает «молодая» и «старая». Молодая, только что посаженная, слаба, молчит, её выгоняют легко. Старая, сидящая годами, укоренилась, говорит свободно, знает дом, знает знахаря по имени и умеет притворяться ушедшей.
И у неё есть нрав. В рассказах икотка ленива, обидчива, жадна до еды, боится определённых вещей и людей, любит, когда её слушают, и терпеть не может, когда её называют по имени вслух при чужих. Она врёт. Это отмечается прямо и постоянно: икотка легко оговаривает невиновных, и на этом её показаниях строилась деревенская расправа.
Кормление
Жилец ест, и это не метафора. Северные записи описывают кормление икоты буднично, как ещё одну домашнюю повинность.
Икотка требует сладкого, жирного, рыбы, пирогов, браги, вина, чая с сахаром. Требует голосом, в приступе или перед ним, иногда называя блюдо прямо. Если ей дают — она затихает и на время оставляет носителя в покое. Если не дают — «ломает»: усиливает приступы, поднимается к горлу, не даёт есть и спать.
Отсюда практический узел, который надо назвать без смягчений. Кормление покупает тишину и одновременно укрепляет жильца. Хозяйка, которая годами откупается от икоты пирогами, получает спокойные месяцы и старую, сильную, разговорчивую икоту, которую потом не может вынуть ни один знахарь. Те, кто работает на изгнание, требуют обратного: держать больную впроголодь, на постной и пресной еде, не давать ни сладкого, ни хмельного, — чтобы жилец ослаб и стал сговорчивее. Это тяжело и для тела больной, и потому такие посты в записях ограничивают тремя, девятью днями или сроком поста.
Отдельная примета: отвращение к тому, чего икотка боится. Больная перестаёт есть освящённое, не берёт хлеб от причастия, не пьёт крещенской воды, не переносит запаха ладана и вереска. По этому отвращению её и опознают.
Жизнь вне человека
Самое своеобразное в северной икоте — то, что она отделима.
В сосуде. Икотник держит своих икот в бутылке, в туеске, в горшке, в берестяном коробе, заткнутом и завязанном. Оттуда их берут, чтобы пустить. Отсюда деревенский страх перед закрытой чужой посудой и перед найденной на дороге бутылкой: поднявший её и открывший берёт содержимое на себя.
По ветру и на дороге. Пущенная и не нашедшая цели икотка не гибнет, а ищет. Она держится у дороги, на перекрёстке, у бани, у воды, у нежилой избы. Поэтому в северных деревнях не подбирают лежащее на пути, не отвечают на оклик из-за спины на перекрёстке и не пьют из чужого ковша.
В животном. Вытесненную из человека икоту загоняют в собаку, кошку, курицу, овцу, реже в дерево или в камень; животное потом уводят из деревни, а дерево не рубят на дрова. Это тот же перенос болезни на живое, что и в лечебной части традиции, и порядок там общий.
После смерти носителя. Здесь традиция самая жёсткая: считается, что икота не умирает вместе с человеком и что человек, в котором она сидит, не может умереть, пока её не передаст. Отсюда рассказы о долгой, мучительной агонии икотниц и о том, как умирающая просит взять у неё что-нибудь из рук — платок, ковш, кусок хлеба, ложку. Взявший принимает жильца. По этой же причине у постели умирающей икотницы не оставляли молодых, открывали трубу и снимали конёк с крыши — чтобы жильцу был выход наружу, а не в живого.
Формула держит все обязательные части заговора — это отказ, который говорят, когда чужая икота ищет нового хозяина:
Встану я, раб Божий имярек, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, из ворот воротами, в чистое поле, под красное солнце. Ты, незваная, ты, безымянная, ты, чужой хлеб евшая, чужим горлом кричавшая, — не ко мне ты шла, не мне тебя кормить. Не беру я тебя ни из рук, ни из ковша, ни из куска, ни с ветру, ни со следу, ни с порога, ни с дороги. Нет у меня для тебя ни места под сердцем, ни гнезда под ложечкой, ни голоса в горле, ни хлеба на столе. Ступай, откуда пущена, к тому, кто пускал, к той руке, что развязывала, к той посуде, где сидела. Там тебе изба, там тебе корм, там тебе хозяин. Замыкаю рот замком, горло засовом, сердце печатью. Ключ в воду, вода в землю, земля не отдаёт.
Что из этого следует для работы
Три вывода, на которых держится вся практическая часть.
- С икоткой разговаривают. Раз она существо, у неё выспрашивают имя, пол, дорогу и отправителя, и порядок этого допроса общий для всей русской традиции разговора с болезнью.
- Её высылают, а не уничтожают. Народный счёт не знает способа убить икоту. Её выгоняют в другое место: назад к пославшему, в животное, в воду, в глухое место. Работа без названного адреса высылки не считается законченной.
- Её нельзя брать на себя. Ни из жалости, ни из любопытства, ни за деньги. Тот, кто согласился принять чужого жильца, чтобы облегчить умирающую, получает не благодарность, а хозяйство, которое дальше придётся кормить и кому-то передавать.