Кила — редкий случай, когда народное название порчи имеет письменную историю длиной в столетия и попало в бумаги задолго до собирателей XIX века. Обвинения в «напуске кил» встречаются в русских сыскных делах ещё допетровского времени, и это меняет статус материала: перед нами не пересказ этнографа, а слова самих обвиняемых и свидетелей, пусть и записанные подьячим и вырванные под пыткой.

Почему именно кила попала в суд

Порчу вообще судить трудно: тоска, бессонница, ссора в доме — вещи недоказуемые. Кила удобна для сыска тем, что у неё есть три черты, которых нет у большинства наведённого.

Она видима. Нарост можно предъявить, его видят соседи, его можно осмотреть при разбирательстве.

Она датируема. Появляется резко и привязывается к событию — к свадьбе, к ссоре, к отказу, к переходу через чужой порог. Это даёт следствию хронологию.

У неё всегда назван автор. Кила по самому своему понятию не бывает случайной, а значит, потерпевший приходит с готовым именем. Дальше сыску остаётся работать с обвинением, которое уже сформулировано.

Что это за источники

Различай два разных корпуса, и не смешивай их.

Сыскные и судные дела XVII века — челобитные, расспросные речи, пыточные листы. Их публиковали и разбирали историки с конца XIX века; для темы колдовства основной свод документов был издан в начале XX века, и именно оттуда берётся почти всё, что известно о киле в приказном делопроизводстве.

Дела XVIII века — по «слову и делу государеву», через Преображенский приказ, а позднее через тайные розыскные канцелярии. Здесь материала больше, он подробнее, но и характер его другой: волшебство разбирается уже в связке с политическим сыском и с церковным следствием.

Записи этнографов XIX века — третий, отдельный слой. Он богаче обрядовыми подробностями, но между ним и приказными делами лежит полтора-два века, и прямых мостиков между конкретной записью и конкретным делом наводить не следует.

Как заводилось дело

Порядок восстанавливается по документам довольно ясно.

  1. Челобитная потерпевшего или его родни: такой-то напустил килу, от того лежит и не встаёт, а до того была ссора о таком-то деле.
  2. Взятие под стражу и расспрос «с очей на очи» — очная ставка обвиняемого с обвинителем.
  3. Обыск в доме: искали коренья, узлы, наговорённую соль, воск, кости, «письма» — записанные заговорные тексты. Найденное шло уликой само по себе, независимо от того, к чему его прилагали.
  4. Повальный обыск — опрос окрестных жителей о том, каков человек и что за ним слышно. Тут решала репутация, а не событие: если за человеком в округе давно числили порчу, повальный обыск это подтверждал.
  5. Пытка, если обвиняемый не признавался: дыба, кнут, огонь. Признание считалось главным доказательством, и его добивались.

Важнейшая для нашей темы деталь: во многих делах обвиняемых было несколько. Первый под пыткой называл сообщников, те — своих, и дело разрасталось на десятки имён. Так работал сам механизм розыска, и это надо держать в голове, читая любые «признания» о том, как сажали килы.

Лухское дело

Самое известное разбирательство именно о килах относится к середине XVII века и связано с городом Лухом. Обвиняемые — люди из низов посада и уезда; показывали на них десятки жителей, счёт наведённых кил шёл на многие имена, дело тянулось годами и разрослось от одного человека до целой группы. Оно интересно тем, что в нём видно всё сразу: и бытовые ссоры как повод, и лавинообразный рост списка обвиняемых, и словарь, дословно совпадающий с тем, что через двести лет запишут этнографы, — килу «напускают», «сажают», «пускают по ветру».

Пересказывать содержание показаний как описание обряда не стоит, и вот почему. Люди говорили то, чего от них ждали, под пыткой и в терминах вопроса. Когда следователь спрашивает, как напускал килу, ответ будет о том, как напускал, — иного ответа пытка не оставляет.

Что считалось уликой

Набор устойчивый, и он говорит о представлениях больше, чем признания.

Ещё одно наблюдение, которое стоит назвать прямо: среди обвиняемых по русским делам о колдовстве мужчин заметно больше, чем женщин. Русский сыск шёл не за ведьмой, а за мужиком-порченником, чаще пришлым, бобылём, бездомным, человеком без родни и заступы. Кила укладывается в эту картину точно: её сажают мужчины.

Чем кончалось

Наказания менялись по времени. В XVII веке приговоры доходили до сожжения в срубе, но чаще применяли кнут, ссылку, отсылку в монастырь под начал. Петровский воинский артикул начала XVIII века прямо предусматривал жестокие казни за чернокнижество, а указ 1731 года подтверждал суровое наказание для тех, кто волшебством обманывает и вредит. К концу столетия отношение меняется: после губернской реформы 1770-х годов дела о колдовстве идут преимущественно как суеверие и обман, разбираются в совестных судах, и приговоры сводятся к покаянию и наказанию за мошенничество.

Народная практика на это никак не отреагировала. Килу продолжали сажать и снимать и в XIX веке, только разбирательства перешли из приказа обратно в деревню — к сходу, к самосуду и к откупу у сажавшего.

Что даёт этот материал практику

Три вещи, и все три существенные.

Первое: терминология подтверждена. «Килу напустить», «килу посадить», «килыцик» — не изобретение собирателей и не поздний говор, а слова, звучавшие в суде за двести лет до первых этнографических записей. Так же подтверждены каналы: по ветру, через поданное из рук, через положенное.

Второе: подтверждены мотивы. Отказ, обида, свадьба, межа — не литературный сюжет быличек, а то, о чём люди писали в челобитных.

Третье, и о нём стоит помнить: обряда в этих делах нет. Есть протокол, есть вопрос следователя, есть ответ, добытый болью. Порядок работы, шаги, время, запреты — всё это пришло к нам от этнографов, из живого обихода, а не из сыска. Пользоваться делами как источником по технике нельзя; пользоваться ими как доказательством того, что кила стара и что деревня относилась к ней всерьёз, — можно и нужно.