Килу не лечат — её снимают и куда-то девают. Из этого следует, что вся работа распадается на два решения: как оторвать её от тела и куда отправить. Первое почти везде делают одинаково, зубами. Второе решают по обстоятельствам, и именно от второго зависит, чем дело кончится для больного и для того, кто взялся.
Кто берётся
Порядок обращения в деревне был устойчивый, и он не начинался со знахаря.
Первым делом шли к тому, кто посадил, если его знали. Несли хлеб, вино, деньги, кланялись, просили. Это считалось самым надёжным путём: посадивший снимает своё без остатка и без ответа. Унижение при этом никого не смущало — счёт шёл на здоровье.
Если сажавший не признавался или был неизвестен, искали того, кто сильнее его. Мерили не годами практики, а тем, у кого учился и что за ним числится. Знахарка, снимающая уроки и переполох, за килу обычно не бралась вовсе: считалось, что взяться и не справиться хуже, чем отказать, — неснятая кила возвращается на больного тяжелее, а на мастера ложится ответ.
Отдельная фигура — бабка-загрызуха, специализировавшаяся именно на выкусывании. В некоторых местах требовали, чтобы это была вдова либо женщина, у которой все дети живы; условия эти по губерниям разные, и общего правила тут нет.
Четыре дороги
Прежде чем начать, решают, куда пойдёт снятое. Дорог четыре, и они не равноценны.
В пустое место. Килу отсылают на сухой пень, на гнилую колоду, за быструю воду, в глухой лес — туда, где нет людей и хлеба. Работа безопасная для мастера, но самая слабая: если жив заклад, кила возвращается, и заходы приходится повторять.
На заместителя. Снятое переводят на живое, но чужое: на собаку, на кошку, на дерево, на курицу, реже на встречного. Приём этот записи не смягчают — переведённое на встречного берёт встречного. Чаще всё же брали животное или дерево; дерево после этого сохло, и его не рубили на дрова.
Назад, по имени. Килу отправляют тому, кто сажал. Снимается надёжно и насовсем, но открывает прямой счёт: сажавший получает своё на то же место и отвечает. За такую работу брали двойную плату — не из жадности, а потому что ждали ответа. Без точного имени этой дорогой не ходят: посланное наугад берёт не того.
Через заклад. Если кила подкладная или посаженная в порог, слова вообще ничего не решают, пока не найден предмет. Ищут узел в постели и в подушке, зашитое в подоле и в шапке, гвоздь или щепку в пороге, косяке, воротном столбе, под лавкой, ком земли из следа. Найденное берут не голой рукой, а через тряпицу или щепками, выносят из дома и жгут на пустом месте, стоя спиной к ветру и не глядя в дым. Пепел зарывают либо пускают по воде. Домой возвращаются другой дорогой.
Загрызание
Основной приём. Логика в самом слове: кила сидит, и её надо перекусить, как перекусывают нить.
- Работают на убывающей луне, на утренней либо вечерней заре, натощак, при закрытых дверях. Лишних в избе нет; в некоторых записях требуют, чтобы не было и хозяйки.
- Больной садится лицом к дверям, знахарь становится сбоку — никогда не напротив. Крест с больного не снимают, пояс развязывают.
- Нарост накрывают чистой холстиной либо подолом рубахи. Голым зубом кожи не касаются: это правило держится по всем записям без исключений.
- Знахарь трижды обводит килу безымянным пальцем левой руки против солнца, стягивая круг к середине, — «сгоняет» её в одну точку.
- Трижды прикусывает через холст — коротко, несильно, щиплющим укусом, — и каждый раз сплёвывает за левое плечо или в подставленную тряпицу.
- Между укусами читает текст, целиком, не проглатывая перечня.
- Всего три захода по три укуса, три зари подряд — девять на всё дело.
- Тряпицу и холст уносят и сжигают на пустом месте либо зарывают под сухое дерево. Домой не приносят ни того ни другого.
Что идёт рядом
Рубка. Возле килы, не касаясь тела, трижды рубят топором или чиркают ножом крест-накрест по воздуху, приговаривая, что рубят не тело, а килу. Топор потом втыкают в порог обухом к избе.
Вытягивание. Килу с волосом не загрызают, а выманивают: прикладывают тёплое пресное тесто, ржаной мякиш, распаренный лист, держат до остывания и всё приложенное сжигают. Приём смыкается с тем, как выкатывают щетинку у младенцев, — там та же логика вытягивания постороннего.
Замок. Волос больного или нитку с его рубахи запирают в замок, замок бросают в омут, ключ уносят в другую сторону. Приём общий с лихорадками и держится на том же основании: что заперто, то не вернётся.
Обмывание. После каждого захода больного обмывают водой, взятой до восхода против течения, сливая на дверную скобу и на порог, и вытирают подолом, а не полотенцем.
Текст
Рабочий текст, выстроенный по канону северных записей:
Встану я, раб Божий, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротами, в чистое поле, под утреннюю зарю, к синему морю.
>
На синем море бел-горюч камень, на камне кузница, в кузнице три кузнеца, у кузнецов клещи железные, зубы булатные, руки медные.
>
Не я загрызаю — три кузнеца загрызают, клещами хватают, зубами перекусывают, молотом отбивают, водой заливают.
>
Хватаю я килу за корень, за корешок, за жилку, за ниточку, за самый её ход. Отрываю от белого тела, от красной крови, от жёлтой кости, от семидесяти семи жил, от семидесяти семи суставов, от становой жилы, от ретивого сердца.
>
Как та нить рвётся, как та щепа колется, как та вода с камня стекает — так и ты, кила, отвались, отпади, откатись, следа не оставь, места не найди, назад не приди.
>
Кто тебя сажал, тому тебя и носить. Кто тебя посылал, к тому и ступай. А не пойдёшь к нему — ступай на сухой пень, на гнилую колоду, за быструю воду, где ни хлеба, ни соли, ни людской молвы, там расти, там гнить, там пропадать.
>
Зубы мои железные, слово моё крепкое, дело моё лепкое. Замок в море, ключ в камне, камень не поднять, слова не отговорить. Аминь, аминь, аминь.
Что нельзя больному и дому
Запреты держатся всё время работы и три дня после и в записях довольно единообразны.
- Из дома в эти дни ничего не дают: ни огня, ни соли, ни хлеба, ни денег, ни взаймы. Отданное уносит снятое обратно.
- Больной не оглядывается на оклик и не отвечает первому встречному до порога.
- Не моется в общей бане, не стрижётся, не бреется.
- Не ест из чужих рук и не пьёт в гостях.
- Остриженное, вычесанное, обмылки в эти дни собирают и жгут, а не выбрасывают.
- Знахарь не берёт платы до третьего дня и не берёт из рук в руки: деньги кладут на стол или на порог. Работа без платы считается незакреплённой, поэтому дают всегда хоть что-то — хлебом, холстом, яйцами.
Отклик и осечка
Отклик читают по трём признакам в таком порядке: кила перестаёт ходить, становится мягче под пальцем, уменьшается. Мягкость раньше уменьшения — знак хороший. Если после первого захода нарост покраснел и «дёргал» ночь, записи считают это правильным ходом: кила рвётся наружу.
Осечка выглядит иначе: нарост твердеет, кожа багровеет, идёт жар, растёт боль, набухают железы, больного знобит. Здесь традиция останавливается сама. Не снятая с трёх заходов кила считалась крепко посаженной, и дальше искали не более сильных слов, а более сильного человека либо самого сажавшего. Второй разбор в этом случае начинают заново с поиска заклада: чаще всего дело именно в нём.
И то, что стоит сказать без обиняков: под килой в половине случаев стоит воспалённый узел или нарыв. Обведение пальцем, укус через холст, тесто и отсыл на сухое дерево безвредны сами по себе. Вредно другое — держать девять зорь то, что твердеет, греется и растёт. Традиция лечила килу зубами и словом; там, где под словом лежало нагноение, слово нужно было рядом с ножом, а не вместо него.