Кила — порча, у которой в народном счёте не бывает случайности. Нарост, шишка, опухоль под кожей появляется потому, что её посадили, и деревня всегда знает или предполагает, кто. Это единственный разряд наведённого, вокруг которого сложилось отдельное ремесло с собственным названием мастера, и потому кила разбирается не как хворь, а как вещь, которую один человек передал другому.

Слово и его два дна

В русском обиходе «кила» ходит в двух значениях, и оба живы в записях одновременно.

Первое, обиходно-телесное: кила — грыжа, а заодно любой узел, нарост, желвак, опухоль. В этом значении слово стоит рядом с «грыжей» и никакого колдовства за собой не тянет.

Второе, магическое, и здесь оно главное: кила — насаженная порча в виде нароста. Отсюда весь глагольный ряд, по которому её и опознают в текстах: килу сажают, насаживают, пускают, напускают, наводят, кидают. Порчу не «делают» и не «насылают» — её именно сажают, как сажают в землю. Отсюда же название мастера: килыцик, киловник. Слово это означало не всякого знающего, а того, кто умеет именно эту работу, и в местах, где оно в ходу, оно звучало как обвинение, а не как определение занятия.

Ареал магического значения — преимущественно севернорусский, поволжский и вятско-пермский. В южнорусских записях о том же говорят другими словами, и переносить северную терминологию на всю Россию не стоит.

Кила — не симптом, а предмет

Главное, что нужно понять про народное представление: кила мыслится вещью, вложенной в тело, а не изменением тела. Это видно по трём чертам, которые повторяются во всех записях.

Она имеет начинку. По деревенскому убеждению, внутри килы лежит что-то посторонее — волос, шерсть, щепка, зуб, кусок кости, игла, комок земли, реже стекло или зерно. Отсюда сюжет, встречающийся постоянно: нарост вскрыли, и там нашли волос либо клок шерсти. Верили в это твёрдо, и на этом убеждении держится вся техника снятия: килу не рассасывают, её выкусывают, выдавливают, выманивают наружу.

Она ходит. Кила не сидит на месте: сегодня на шее, через неделю в паху, потом под мышкой, потом на спине. Перемещение — самый надёжный опознавательный признак и первое, о чём спрашивают. Стоячий нарост, который зреет, греется и вскрывается, к киле не относят: это веред или чирей, и они лечатся своим порядком.

Она живая настолько, чтобы к ней обращаться. В текстах киле говорят «ты», её называют по имени вида, ей указывают дорогу и место, куда идти. С воспалением так не разговаривают — так разговаривают с тем, кто способен услышать и уйти.

Из этих трёх черт вытекает и четвёртая, важная для практики: кила отделима от человека. Её можно снять и переложить — на дерево, на воду, на скотину, на другого человека, назад на посадившего. Именно поэтому кила стоит ближе к относу и к подкладу, чем к болезни.

Кила сажается не только на человека

Об этом часто забывают, а в записях это устойчивая часть представления.

Почему кила — мужская тема

По записям видно перекос, о котором стоит сказать прямо. Сажают килу почти всегда мужчины: колдун, килыцик, пастух, мельник, старик-сосед. Ведьме приписывают другое — отнятие молока, залом в жите, отсушку, вселение. Кила проходит по мужской части ремесла, и объяснить это можно тем, что она мыслится ударом: не отнятием и не наговором, а вложением чего-то твёрдого в чужое тело.

Отсюда и характер поводов. За килой почти никогда не стоит зависть — за ней стоит обида и расчёт: отказ в найме, невозвращённый долг, спор о меже, неподнесённая чарка, отбитая невеста, отказ дать дочь. Кила — ответ, а не порыв, и деревня читала её именно так: появление нароста подтверждало, что старая ссора не забыта.

Что кила даёт тому, кто её сажает

Тут традиция говорит без смягчений, и стоит передать это как есть.

Килыцик, по общему представлению, носит килу на себе от наговора до посадки. Пока он её не пристроил, она сидит на нём, и это считалось делом тягостным: описывается как тяжесть под ложечкой, отрыжка, невозможность есть. Поэтому посадить нужно скоро, и поэтому же килыцик, встретив не того человека, мог посадить на первого попавшего под руку — просто чтобы снять с себя.

Второе: непристроенная работа возвращается. Килыцик, чью килу сняли и отправили обратно с называнием имени, получает её на то же место, и, по общему счёту, вдвое. Отсюда осторожность в выборе жертвы: на сильного дома, где есть свой знающий, старались не сажать.

Третье: кила — работа, за которую платят. Её и сажали за плату по чужому заказу, и снимали за плату, и часто это делал один и тот же человек. Ходовой сюжет — колдун сажает килу, а потом сам за деньги её снимает; в деревне это осуждали, но обращаться продолжали, потому что снять надёжнее всего мог тот, кто сажал.

Кила и соседние вещи

Чтобы не путать разряды, различение держат по трём границам.

Грыжа — своя, от натуги, подъёма, крика; болит при работе, вправляется, лежит на месте, у неё нет автора. Младенческая грыжа лечится своим обрядом и разбирается отдельно.

Веред, чирей, нарыв — зреет, греется, вскрывается, идёт с гноем и жаром, проходит сам.

Икота — вселение, живёт внутри, говорит; кила молчит и сидит в теле как вещь.

Что стоит за названием

Под килой в записях стоят вещи вполне узнаваемые: ущемлённая грыжа, увеличенный лимфатический узел, липома, атерома, фурункул, флегмона, водянка яичка, у скота — мастит. «Ходячая» кила чаще всего означает цепочку воспалённых узлов, вспыхивающих то в одном месте, то в другом; отсюда и ощущение, что она перебирается по телу. Внезапность после ссоры объясняется тем, что приглядываться начали именно после ссоры.

Само же представление о киле держится не на медицине, а на другом: оно даёт беде имя, автора и дорогу. Пока у нароста есть тот, кто его посадил, с бедой можно что-то делать — идти к сильному, откупаться, отправлять назад. Именно эта возможность действовать и держала килу в деревенском обиходе дольше, чем большинство других названий порчи.