Фиванский некрополь, гробница номер 55. Гробница Рамоса, визиря при Аменхотепе III и, недолго, при его сыне-еретике. Строительство бросили на середине — и именно поэтому там есть то, чего почти нигде больше нет: рельеф, вырезанный, но не раскрашенный. Чистый известняк, голая работа резчика.
И на этой стене — воющие женщины.
Их десятка полтора. Руки подняты к лицу ладонями вперёд. Рты открыты. Волосы растрёпаны и висят на глаза. Одна согнулась пополам. Другая посыпает голову пылью. У третьей на щеках вырезаны слёзы — крошечными врезанными штрихами, египетский резчик действительно потрудился высечь в камне слёзы. Среди взрослых — дети, тоже с поднятыми руками, копирующие взрослых.
Это лучшее изображение горя, дошедшее из Древнего мира. Ему три с половиной тысячи лет, и оно бьёт до сих пор.
А теперь снимем сентиментальность.
Большинство этих женщин не знали покойного. Они пришли работать. Им заплатили — зерном, хлебом, тканью, чем платили за всё в Египте. Через неделю они будут выть на других похоронах, с той же силой, теми же жестами, в той же позе.
И вот вопрос, который стоит того, чтобы с ним посидеть: почему это не выглядит фальшиво?
Не «почему египтяне это терпели» — они не терпели, они это заказывали и оплачивали столетиями. А именно: почему наёмные слёзы работают — и работают, кажется, не хуже настоящих?
Ответ на этот вопрос стоит дороже, чем вся история вопроса. Но начнём с истории.
Две коршуницы
Начало — в самом древнем корпусе, какой у Египта есть.
Тексты Пирамид, конец V династии, стены погребальных камер в Саккаре. Изречение 535 и близкие к нему. Смысл, если убрать поэтические повторы: Исида приходит, Нефтида приходит, одна с востока, другая с запада. Одна — как крикунья, другая — как коршуница. Они нашли Осириса.
Вот это и есть исходная сцена. Не «две скорбящие женщины». Две птицы.
Слово, которое стоит в тексте, — джерет (ḏrt). Это чёрный коршун, Milvus migrans. Обычная египетская птица, кружащая над полями и над падалью. Две плакальщицы у гроба назывались джерети — «две коршуницы»: джерет урет, «великая коршуница» — Исида, и джерет недженет, «малая коршуница» — Нефтида.
Останавливаемся здесь, потому что мимо этого проскакивают, а зря.
Почему коршун?
Первое — звук. Крик чёрного коршуна — высокий, дрожащий, протяжный, срывающийся свист. Кто слышал, тот знает: он звучит точно как человеческий вопль на пределе. Египтяне не «сравнили» плач с криком птицы. Они назвали плакальщиц птицами, потому что это один и тот же звук. Модель для ритуального вопля взята из природы — как берут камертон.
Второе — поведение. Коршун кружит и находит. Он ищет мёртвое тело с воздуха и приходит к нему. В мифе Исида и Нефтида делают ровно это: разлетаются и ищут расчленённого Осириса по всей стране. Плач здесь — не выражение горя. Плач — способ поиска. Крик коршуницы — это сигнал, которым разбросанное собирают.
И третье, самое неудобное. Коршун — падальщик. Он приходит к мёртвому телу, чтобы кормиться. Египтяне это прекрасно знали и всё равно взяли эту птицу для двух главных плакальщиц мифа. Никакого стеснения. Смерть, тело, птица над телом — вещи, стоящие рядом, и вежливо обходить это никто не собирался.
Вот тебе первый разворот темы. Плач в Египте — не про чувство. Это функция: поисковый сигнал над разбросанным телом.
Две у гроба
Из мифа — в процедуру.
На похоронах у гроба стояли две женщины. Одна в головах, другая в ногах. Они играли Исиду и Нефтиду. Не изображали — играли, занимали роль.
Это видно на саркофагах прямо: на торцах гроба, у изголовья и в ногах, изображены две богини с распахнутыми руками-крыльями. Живые женщины на похоронах стояли там же, где на дереве нарисованы богини. Гроб — это сцена, и у сцены есть разметка.
Здесь спрятана конструкция, которая мне кажется одной из самых умных в египетской системе.
Умер человек. Скажем, писец Небмехи, средних лет, ничем не примечательный. В момент смерти он перестаёт быть Небмехи и становится Осирисом Небмехи — так его и будут теперь называть в текстах. Не «покойный Небмехи», а Осирис Небмехи. Он занял роль.
Раз он занял роль Осириса — все остальные роли тоже должны быть заняты. Сын, читающий формулы, — это Хор. Жрец в шакальей маске — Анубис. И две женщины у гроба — Исида и Нефтида.
Погребение — это не «прощание с человеком». Это разыгранная сцена мифа, в которую подставлен конкретный мертвец.
И вот следствие, ради которого всё это.
Если это роль — её должен занять кто-то. Не «тот, кто искренне любил». Кто-то. Роль не может пустовать. Пустая роль означает сбой сцены.
А теперь честно посмотри на реальность. У покойного могло не быть сестёр. Могло не быть жены. Могла быть жена, которая от горя не в состоянии стоять. Могла быть жена, которая покойного, скажем мягко, недолюбливала. Могло быть так, что все родственницы за триста километров вверх по Нилу и придут через месяц.
Что тогда?
Тогда нанимают. Потому что важно не кто, а чтобы место было занято.
Это и есть ключ ко всей теме, и мы к нему ещё вернёмся с другой стороны.
Что они делали руками и телом
Профессиональный плач — это не «женщина плачет». Это набор фиксированных действий, и по изображениям мы знаем его хорошо. Сцены есть в десятках фиванских гробниц: у Рамоса (TT55), у скульпторов Небамуна и Ипуки (TT181), у Роя (TT255), у Усерхета.
Репертуар:
- Руки вверх, ладони вперёд, у лица или над головой. Базовый жест. Считается, что это одновременно жест горя и жест защиты — ладонь, выставленная вперёд, отводит.
- Обе руки на макушку. Второй базовый.
- Пыль или грязь на голову. На рельефах видно, как женщина зачерпывает горсть земли и сыплет на волосы. Реальный, физический акт: покрыть себя тем, во что уходит тело.
- Обнажённая грудь, разорванная одежда. Стандартная деталь. В Египте, где нагота не была особенно скандальной, это читается не как эротика, а как разрушение нормального облика.
- Удары по груди и по голове.
- Сгибание пополам, падение на колени.
- Крик. Собственно вопль — тот самый, коршуний.
Заметил?
Это партитура. Ограниченный набор фигур, повторяемый из гробницы в гробницу почти без вариаций на протяжении столетий.
Никакой импровизации. Никакого «каждый горюет как умеет». Есть фиксированный список движений, и плакальщица его исполняет.
Что переводит вопрос в неожиданную плоскость. Мы думаем, что горе — это то, что вырывается. Египетская процедура говорит: горе — это то, что исполняется по форме.
Отложи возмущение. Дочитай.
Профессия
Насколько это была профессия?
Прямых свидетельств меньше, чем хотелось бы. Египтяне не оставили нам прейскуранта плакальщиц. Но есть косвенное, и оно убедительно.
Массовость. На рельефе Рамоса — полтора десятка женщин. Это визирь, у него могла быть большая семья, но полтора десятка близких женщин, воющих синхронно и с одинаковыми жестами, — это не семья, это состав.
Единообразие. Тот же набор поз в гробницах, разделённых сотней лет и полусотней километров. Единообразие означает выучку. Выучка означает передачу навыка. Передача навыка означает ремесло.
Похоронная индустрия существовала, и мы её знаем. Позднее — очень хорошо. Фиванские архивы птолемеевского времени сохранили документы хоахитов — «водоливов», уах-му, дословно «тот, кто возливает воду». Это была реальная профессия с реальными контрактами: хоахит брал на себя уход за конкретными мумиями в конкретных гробницах и за это получал регулярную плату от семьи. Мумии переходили от хоахита к хоахиту по наследству и продавались вместе с правом на доход. Есть документы о разделе «клиентуры» между братьями. Есть судебные тяжбы за неё.
Вдумайся в это: умерший был активом. Право обслуживать его культ покупалось и продавалось.
И вот на фоне такой индустрии предполагать, что плакальщицы работали бесплатно из чистого сострадания, — наивно. Египетская похоронная экономика была отлаженной машиной: бальзамировщики, гробовщики, писцы «Книг Мёртвых» с пропусками для имени, жрецы-сем, хоахиты. Плакальщицы — часть той же машины.
Умели ли они рыдать по команде? Да. Это тренируемый навык, и он тренируем до сих пор — спроси любого актёра. Плюс: в толпе воющих людей слёзы приходят сами, независимо от того, зачем ты пришёл. Заражение работает и на профессионала.
Регламент: две женщины с тамбуринами
Теперь — единственный текст, где эта работа прописана как инструкция. И он поразителен.
Папирус Бремнер-Ринд, Британский музей, EA 10188. Фивы, конец IV века до н. э. — датируется точно, что редкость: он написан в двенадцатый год правления Александра IV, то есть около 312 года. Куплен коллекционером Родом Бремнером, потом попал к Александру Ринду, потом в музей. Опубликован Реймондом Фолкнером в тридцатых годах.
Это сборник, и его состав говорит о многом: «Песни Исиды и Нефтиды», ритуал введения Сокара, «Книга низвержения Апопа», список имён Апопа и космогония. То есть в одном свитке — плач по Осирису и инструкция по уничтожению змея хаоса. Для египтянина это одна библиотека. Плач и война с Исфет лежат на одной полке.
Нас интересуют «Песни». К ним есть рубрика — вводная инструкция красными чернилами. И вот там подробности, ради которых стоило копать.
Ритуал совершается в храме Осириса. В четвёртый месяц сезона ахет, с двадцать второго по двадцать шестой день. Пять дней.
Исполняют две женщины. Требования к ним:
- они должны быть чисты телом;
- волосы на теле удалены;
- на головах — парики;
- в руках — тамбурины;
- и вот главное: на плечах у них написаны имена — Исиды и Нефтиды.
Их называют «две сестры».
Они поют антифонно — попеременно, отвечая друг другу. И они читают из книги: текст перед ними, они его произносят.
Остановись и посмотри, что это.
Это должностная инструкция плача.
Требования к персоналу: чистота, депиляция, парик. Реквизит: тамбурин. Идентификация: имя божества, написанное на плече. Формат исполнения: антифон по тексту. Расписание: пять конкретных дней, ежегодно.
Имя на плече — это меня добивает каждый раз. Это буквально бейдж. Женщина надевает не костюм, а Рен — имя. В египетской системе имя есть то, что делает вещь собой; напиши имя — и роль занята. Не нужно вживаться, не нужно чувствовать. Нужно, чтобы имя было написано.
А сам текст «Песен» — это плач Исиды и Нефтиды по Осирису, с рефреном: «Приди в свой дом». Снова и снова. Приди в свой дом, приди в свой дом. Не «мы скорбим». Императив. Команда возврата.
Плач — это не сообщение о чувстве. Плач — это вызов.
Парадокс: почему наёмные слёзы работают
Теперь можно ответить на вопрос из начала.
Мы, современные люди, устроены вокруг искренности. Для нас плач ценен настолько, насколько он настоящий. Наёмная плакальщица кажется нам подделкой, потому что она не чувствует того, что изображает. Ложь.
Египетская конструкция говорит: вы перепутали, что здесь делает работу.
Смотри.
Плач нужен не мёртвому — мёртвому нужны формулы, подношения и правильные обряды, и слёзы в этом списке не значатся. Плач нужен живым, и вот что он с ними делает.
Он даёт горю форму. Горе — состояние без формы. Это Исфет в чистом виде: распад, разлив, потеря структуры. Человек в остром горе не знает, что делать с телом, с руками, с голосом, со следующим часом. Ритуальный плач говорит: руки — вот так. Голос — вот так. Пыль — на голову. Длится — столько. Он не выражает горе. Он строит для него русло.
Он даёт горю границы. Плач имеет начало и конец. Это, возможно, важнее всего. Пока плач идёт — вой в полную силу, это разрешено, это правильно, это твоя работа. Плач кончился — встал, пошёл, ешь. Форма отвечает на самый страшный вопрос горюющего: когда это кончится? Ответ: вот здесь. Не «когда отпустит» — а на закате, на пятый день, у ворот некрополя.
Он делает горе публичным и легальным. Кричать в голос при всех — это не «сорвался». Это предписано. Общество не просто разрешает — оно требует, чтобы ты выл.
А теперь — про наёмность, и вот тут поворот.
Профессиональные плакальщицы нужны именно потому, что они не свои.
Три причины, и все три жёсткие.
Первая: у своих может не получиться. Настоящее острое горе часто немо. Оно не воет — оно сидит с сухими глазами и не понимает, где находится. Вдова в шоке физически не способна исполнить партию. А партия должна быть исполнена. Наёмная — может, потому что она в форме.
Вторая: своим нужен ведущий. Профессионалка задаёт тон — буквально, как в хоре. Она начинает, и остальные подхватывают. Она держит амплитуду и держит ритм. Без неё группа либо молчит, либо срывается в хаос. С ней — плач идёт как надо. Она дирижёр.
Третья, и самая важная: наёмная гарантирует выход. Она уйдёт. Отработала — и пошла домой, потому что это её работа, а не её жизнь. И тем самым она показывает всем: у этого есть конец. Плач — не бесконечен. Это действие, а не состояние. Оно завершается.
Вот теперь скажу прямо то, ради чего вся статья.
Дело не в искренности. Дело в структуре.
Наёмные слёзы работают не «не хуже» искренних. Они работают по-другому и лучше — потому что искренние слёзы не умеют себя останавливать, а наёмные умеют.
Форма без чувства — это работающая форма. Чувство без формы — это разлив.
Египтяне выбрали форму. И, честно говоря, я думаю, они были правы.
Второй слой: против чего это на самом деле
Через систему картинка простая.
Смерть человека — это прорыв Исфет в жизнь оставшихся. Не метафорически: сборка распалась, привычный контур рухнул, у живых выбило структуру. Человек в горе — это человек, из которого вынули каркас.
Что делает Маат? Маат — строй. И весь погребальный ритуал, включая плач, — это восстановление строя поверх дыры.
Плач по регламенту — это Маат, наложенный на Исфет. Не отрицание горя — обрамление горя. Дыра остаётся дырой. Но вокруг неё стоит рамка, и рамка держит.
Теперь про роли ещё раз, потому что это ключевое.
Живая женщина у гроба — не Исида. Она женщина по имени, скажем, Мутемвия, у неё дома дети и она устала. Но пока на её плече написано имя, место занято. И миф может идти дальше: Осирис найден, оплакан, собран, Хор произнесёт формулу, всё сработает.
Египетская магия не требует, чтобы ты был. Она требует, чтобы позиция была заполнена. Это принципиально другая логика, чем наша, и в ней нет ничего циничного. Наоборот: в ней огромное милосердие.
Потому что она снимает с горюющего невыносимое требование чувствовать правильно.
Тебе не нужно быть достаточно убитым. Не нужно доказывать любовь силой страдания. Не нужно проверять себя: «а достаточно ли мне больно, а нормально ли, что я вчера смеялся». Тебе нужно сделать то, что положено. Всё остальное — твоё личное дело, и никто в него не лезет.
Это, кстати, ответ на вопрос, почему у египтян было и другое. Были письма к мёртвым — короткие тексты на чашах и полосках ткани, где живой пишет мёртвому напрямую, без всякого регламента: жалуется, упрекает, просит вмешаться, спрашивает, за что. Одно известное письмо — вдовца к умершей жене — это просто голая боль без единой формулы.
Две вещи стояли рядом и не мешали друг другу. Литургический плач — публичный, по форме, по расписанию, с наёмным персоналом. И письмо — личное, кривое, ночное, ни на кого не рассчитанное.
Форма — снаружи. Правда — внутри. И одно не отменяет другого.
Мы потеряли первое и остались с одним вторым. Отсюда, подозреваю, половина наших проблем с горем.
Не только Египет
Коротко, потому что это важно для доверия к методу.
Профессиональный плач — не египетская странность. Он есть везде.
Греческий тренос — плач по покойному, у Гомера над Гектором поют профессиональные певцы, а женщины отвечают им. Ирландский кинэ (caoineadh) — вопленица над телом, институт, доживший до XX века и подавлявшийся церковью как «языческий шум». Корсиканский вочеру. Балканские причитания. Сардинские аттитадоры — женщины, которых нанимали причитать.
И русские вопленицы. В XIX веке Елпидифор Барсов записал в Заонежье причитания Ирины Федосовой — крестьянки, которая была профессиональной плачеей: её звали на похороны и на свадьбы, она импровизировала внутри жёсткого канона, и объём записанного от неё материала — тысячи строк. Причитания Северного края — это, по сути, египетская конструкция на русском Севере: канон, роль, оплата, публичность, границы.
Совпадение по всему земному шару, в культурах, не знавших друг о друге, означает одно: это не обычай. Это найденное решение. Человечество независимо, много раз, натыкалось на одну и ту же технологию — и она везде выглядит примерно одинаково, потому что задача одинаковая.
А потом мы её выбросили. Практически везде, за одно-два поколения, в двадцатом веке.
Практика: что делать без плакальщиц
У нас на сайте есть отдельный блок статей про горевание — про то, как оно устроено, где ломается и что с этим делать. Здесь не буду повторять. Возьму только то, что даёт именно эта конструкция: наёмный плач по регламенту.
Первое: перестань проверять себя на искренность
Самая разрушительная вещь, которую делает горюющий современный человек, — экзаменует своё чувство. Достаточно ли мне плохо. Нормально ли, что я не плачу. Нормально ли, что я плачу слишком. Почему я вчера смеялся. Значит ли это, что я не любил.
Египетская конструкция снимает вопрос целиком. Дело не в искренности, дело в структуре. Роль заполняется действием, а не чувством.
Тебе не нужно ничего чувствовать. Тебе нужно сделать.
Если ты сегодня в горе и не плачешь — ты не сломан. Ты просто в шоке, и это нормальное состояние, а не диагноз. Плакальщицы для того и были нужны.
Второе: сделай себе форму
Раз форму никто не даст — сделай сам, до того, как она понадобится, или сразу, как понадобилась.
Минимальный протокол, снятый с египетской логики.
- Время. Определённое, каждый день. Двадцать минут. Не «когда накатит» — в назначенный час. Это главное. Если ждать, пока накатит, — накатывает круглосуточно.
- Место. Одно и то же. Не кровать, не рабочий стол. Контур запоминает географию.
- Вход. Короткое физическое действие: свеча, вода в чашу, звук. Пять секунд. Оно говорит телу: началось.
- Обращение вслух. Не думать — говорить. Голосом. По имени. Всё, что есть: обида, злость, вина, «за что», что угодно. Вслух.
- Тело. Если тело хочет выть — вой. Если хочет качаться — качайся. Внутри отведённого времени разрешено всё.
- Выход — жёстко по часам. Таймер. Прозвенел — встал. Даже на полуслове. Особенно на полуслове.
- После — еда и обычное дело. Мыть посуду. Идти на работу. Что угодно рутинное.
Смысл — не «выплакаться». Смысл в том, что горе получает окно. Час в сутки, где оно хозяин. Двадцать три часа, где хозяин ты.
Это и есть то, что делали две коршуницы у гроба: не выражали, а ограничивали.
Третье: найди себе ведущего
Профессионалка задавала тон. Без неё группа не начинала.
У тебя тона нет. Найди чужой:
- готовый текст. Не свой. Чужой, старый, отработанный поколениями — молитва, причитание, псалом, стихотворение. Своё в горе не пишется, а чужое держит, потому что его форма старше твоей боли;
- живой человек, который будет рядом и не будет утешать. Только присутствовать и следить за временем. Это редчайшая, между прочим, компетенция. Большинство начинает утешать через сорок секунд, потому что им самим невыносимо.
Если нет ни того ни другого — таймер и текст. Таймер — твой дирижёр.
Четвёртое: плач и письмо — разные вещи
Не смешивай.
Плач — по форме, по расписанию, вслух, с выходом. Он структурирует.
Письмо — как египетские письма к мёртвым. Кривое, ночное, честное, без формы, без адресата, без расписания. Оно ничего не структурирует, оно просто правда.
Оба нужны. Но плач без формы превращается в разлив, а письмо в форме превращается во вранье. Не путай инструменты.
Ошибки
- «Плакать, пока не станет легче». Не станет. Горе не имеет дна, и погружение в него без границ — это не проработка, это утопление. Легче становится не от количества, а от ритма.
- Импровизация вместо формы. «Буду горевать, как чувствую». Через месяц выяснится, что чувствуешь ты круглосуточно и не выходишь из этого никогда.
- Плач без выхода. Самый опасный. Признак: наутро ты не «после плача», а «всё ещё в нём». Значит, сессия не закрылась. Ужесточай выход, а не увеличивай время.
- Стыд за форму. «Это же наигранно, я как будто притворяюсь». Да. Именно. Так и надо. Ты не выражаешь себя — ты занимаешь позицию. Как женщина с именем на плече.
- Утешители. Человек, который говорит «не плачь», ломает протокол в момент исполнения. Убирай его из окна. Не из жизни — из этих двадцати минут.
Как понять, что работает
Работает: горе есть, оно сильное, но оно в берегах. Ты знаешь, когда следующее окно. Между окнами — живёшь. Постепенно окна становятся короче, и это происходит само, ты этого не решаешь.
Не работает: нет времени и места, есть только фон; либо ты его давишь совсем и не плачешь никогда; либо не выходишь из окна. Все три — одна ошибка: нет рамки.
Вопросы себе
- Когда у моего горя окно?
- Кто держит время, если я не могу?
- Чей текст я беру, если своих слов нет?
- Не путаю ли я «не плачу» с «не горюю»?
- Что я делаю сразу после того, как встал?
Стена в гробнице Рамоса
Вернись к незаконченному рельефу.
Полтора десятка женщин, руки к небу, рты открыты, слёзы врезаны в камень крошечными штрихами. Большинство из них пришли на работу. Через неделю они будут стоять так же над другим гробом.
И всё равно это самое честное изображение горя, дошедшее до нас из древности. Честнее не потому, что резчик поймал искреннее чувство. Честнее потому, что он поймал правду про устройство: горе выглядит вот так, оно имеет форму, форму можно исполнить, и когда её исполняют — она держит.
Мы отменили плакальщиц как варварство. Теперь у нас тихие похороны, где никто не воет, все держатся, и это считается достоинством.
А потом человек полгода не может встать с кровати и не понимает, почему.
Не потому что он слабый. Потому что некому было задать тон. Некому было показать рукой, что делать с телом. Некому было прийти, отработать положенное и уйти — доказав самим уходом, что у этого есть конец.
Две коршуницы. Одна в головах, одна в ногах. Имена — на плечах.
Форма старше боли, и поэтому она её выдерживает.