Любовный раздел «Пти Альбера» — тот, ради которого книгу чаще всего покупали, и тот, из-за которого чаще всего шли под суд. Здесь сходятся три разные вещи: приворотные составы, привязки через личный след и порча мужской силы. Первое травило, второе работало, третье судили как уголовное преступление.
Что книга называет любовью
Никакой любви в этом разделе нет. Есть три отдельные задачи, и различать их надо с самого начала.
Привести. Сделать так, чтобы человек пришёл, посмотрел, выделил из прочих. Задача мягкая, работает через след и через встречу.
Присушить. Сделать так, чтобы человек не мог без тебя обходиться, тосковал, не находил места. Задача жёсткая, направленная на чужую волю, и последствия у неё соответствующие.
Разлучить или связать. Развести пару, отвадить соперника, лишить мужчину силы. Задача вредоносная, и книга это не скрывает: раздел про развязывание порчи существует потому, что раздел про завязывание работал.
Разница не в тонкостях. Первая задача меняет обстоятельства встречи, вторая ломает человека, третья ломает чужой дом. Цена, которую называет традиция, тоже разная, и она растёт от первой к третьей.
Три рода средств
Составы внутрь. Философтры: то, что подмешивают в еду или питьё. Основа в европейских прописях типовая — личный след (кровь, волос, ноготь, пот), к нему добавляются вещества, считавшиеся возбуждающими. Ни состава, ни доли, ни способа приготовления я здесь не привожу и приводить не буду; ниже объяснено, почему это не осторожность, а необходимость.
Носители и следы. То, что не глотают. Хлеб или лепёшка, замешанные на поте — их дают съесть, но действие приписывается не веществу, а тому, что твой след вошёл в чужое тело. Узел на нитке, снятая мерка роста, земля из следа, лоскут от одежды, воск с отпечатком. Сюда же — вещи, подложенные под порог или в постель.
Слово и час. Заговор, читанный на встречный ветер, на воду, на свечу, на след, в свой день. Самый чистый из трёх родов: ничего чужого в чужое тело не попадает, работа идёт словом и вниманием.
Третий род — единственный, который сохранился в живой практике целиком. Первый умер вместе с теми, кого им отравили.
Кантариды и суд
Скажу без обиняков, потому что это та самая часть, где книга калечит.
В любовных прописях рецептурных гримуаров устойчиво присутствует шпанская мушка — толчёный жук-нарывник, кантариды. За ней стояла внятная по тем временам логика: вещество вызывает прилив крови и раздражение мочевых путей, и это принимали за проснувшееся вожделение. На деле это едкий яд. Он обжигает слизистые, повреждает почки, и разница между «подействовало» и «убило» лежит в пределах, которые кухонной мерой не отмеряются вовсе. Смертельные случаи от подсыпанных «любовных порошков» задокументированы в европейской судебной практике, и их немало.
Рядом в тех же прописях стоят дурманящие травы — белена, дурман, белладонна, мандрагора. Их логика та же: одурманенный человек становится податливым, и это выдавали за влюблённость. Цена — бред, отравление, иногда смерть, и никакой привязанности после.
Дальше юридическая сторона, и она жёсткая. Подмешивание любого вещества в чужую еду или питьё в европейском праве шло по статье об отравлении, независимо от намерения. Приворотчиц судили не за колдовство, а за яд, и это было тяжелее. Парижское дело о ядах конца XVII века, где через одну сеть шли и «любовные порошки», и настоящие отравы для наследства, показало, насколько тонка была перегородка: одни и те же люди продавали и то и другое, часто одно под видом другого.
Вывод простой и не подлежащий обсуждению: прописи внутрь из этой книги не воспроизводятся ни в каком виде, ни в каких количествах, ни «символически». Все они либо ядовиты, либо бессмысленны, и в обоих случаях за них отвечают перед судом.
Аигильетта
Отдельный и самый заметный сюжет французской традиции — nouement de l'aiguillette, «завязывание шнурка». Мужчину лишают силы, завязывая узел на шнуре или ленте во время венчания либо после, и узел прячут. Пока узел цел, брак не совершается.
Явление было массовым. Во французских деревнях XVI–XVIII веков этого боялись всерьёз: венчания переносили, пары уезжали в другой приход, свидетелей осматривали на предмет спрятанной ленты. Обвинения доходили до суда, и обвиняемых казнили.
Развязывание — то, ради чего этот сюжет и попал в «Пти Альбера». Способов записано несколько, и они однотипны:
- Найти и распустить сам узел. Идеальный, но редко достижимый вариант.
- Заставить завязавшего снять. Отсюда полдеревни под подозрением и вся социальная беда этого поверья.
- Перекрыть узел действием. Прохождение через хомут или ярмо, пролезание сквозь расколотое дерево, троекратный обход церкви против солнца, вода, набранная особым порядком, — приёмы «перерождения», хорошо знакомые и по русской традиции, где ту же логику держит перепекание.
- Отслужить и отчитать. Церковный путь, и в деревне он считался самым надёжным, потому что снимал заодно и подозрения с соседей.
Механика здесь не мистическая, и это признавали уже современники: мужчина, знающий, что на него «навязали», получает ровно тот результат, которого ждёт. Средство лечит тем же способом — снимает ожидание. Оттого обходы, ярмо и молебен работали, а поиск виноватого не работал никогда.
Формула под эту задачу, выстроенная по канону книги:
Что связано без моего слова — то моим словом и развяжется. Иду через хомут, как телёнок через новые ворота: что было на мне до того — осталось позади, что войдёт со мной — то моё. Узел, кто бы тебя ни вязал: не на мне ты завязан, не мной завязан, не мне тебя и носить. Рассыпься нитью, пряжей, куделью, уйди в землю, где нет ни свадьбы, ни постели, ни хозяина. А мне быть, как был: мужем при жене, хозяином при доме, целым при себе.
Цена по самой традиции
Здесь не нужно морализировать — традиция называет цену сама, и называет буднично.
Присушенный не любит, а тоскует. В деревенском чтении присушка даёт не привязанность, а болезнь: человек мечется, худеет, пьёт, не может ни быть с тобой, ни уйти. Приведённый таким способом остаётся ровно на срок действия работы и уходит, когда она слабеет, — часто со злобой.
Работа возвращается к оператору. Устойчивый мотив: тот, кто присушил, сам не может отвязаться. Это не наказание сверху; это следствие того, что ты полгода держал внимание на чужом человеке ежедневным действием.
Развязывать труднее, чем связывать. Отпуск в этой области — отдельная работа, и её надо уметь делать до того, как берёшься. Тот, кто не знает отпуска, не должен начинать: это то же правило, что и в договорной магии, где неотпущенное остаётся при тебе.
Что из раздела берут сегодня
Из трёх родов средств остаётся один — слово и час. Работа со встречей, с собственной видимостью, с открытием дороги: не «пусть он не сможет без меня», а «пусть увидит и подойдёт». Такая работа не ломает чужую волю, не требует ничего подмешивать и не даёт отдачи, потому что не создаёт долга.
Носители и следы — область серая. Мерка, лоскут, узел работают, но работают именно как принуждение, и цена у них та же, что описана выше. Тот, кто берётся, берётся с открытыми глазами.
Составы внутрь — область закрытая полностью. Не по соображениям чистоплюйства, а потому, что там яд, и за него садятся.