В поздней античности оракулы Аполлона переменились: они начали говорить не о частных делах и войнах, а о боге — о его природе, о том, един ли он, как его чтить, что делать с чужими религиями. Оракул стал звучать как богослов. Это превращение — ответ античной религии на новый духовный запрос: люди больше спрашивали не «победю ли», а «в чём истина и как спастись», и оракулы отвечали в лад, языком философии. Разобрать этот поворот значит увидеть последнюю эпоху греческой мантики, когда она из советчика в делах стала участником богословского спора — и проиграла его вместе со всем язычеством.

Новый запрос

К первым векам нашей эры изменился сам вопрос, с которым шли к богу. Классический оракул отвечал на «делать ли то-то»: основывать колонию, идти на войну, чтить кого. Теперь всё чаще спрашивали иное: кто высший бог, един ли он или их много, что после смерти, как достичь спасения души, истинна ли та или иная религия. Философия и восточные культы приучили людей к таким вопросам, и оракул, чтобы остаться нужным, должен был на них отвечать.

И он стал отвечать. Надписи Клароса (о нём — отдельная статья) сохранили ответы почти богословские: на вопрос о природе высшего бога оракул говорит о едином, невыразимом, всё превосходящем божестве, а привычных богов ставит как его силы или лики. Оракул сам заговорил языком философского единобожия — того самого, к которому шла и вся поздняя мысль, от неоплатонизма до соседних монотеизмов.

Оракулы как богословие

Из этого выросли целые сборники «богословских» оракулов, и их собирали философы.

Порфирий, ученик Плотина, составил труд «О философии из оракулов» — подборку оракульных ответов, поданных как источник богословской истины. Для Порфирия оракулы — не суеверие, а свидетельство: сами боги через прорицалища подтверждают то, чему учит философия, о едином высшем начале, о разрядах богов и демонов, о судьбе души. Оракул тут — не советчик в делах, а авторитет в вопросах спасения, поставленный рядом с философией.

Позднее из такого материала сложились сборники вроде того, что известен как «Тюбингенская теософия», — собрания «истинных изречений» языческих оракулов и мудрецов, где боги будто бы сами проповедуют единобожие. Это уже оракул на службе богословия, а не житейской нужды.

Стоит отдельно назвать и «Халдейские оракулы» (о них — статьи в теургии): они тоже часть этого поворота — стихотворное «откровение», поданное как речь высшего, которое неоплатоники сделали своим писанием. Поздняя эпоха хотела от оракула не совета, а откровения об истине, и оракул стал откровением.

Оракулы в войне религий

Раз оракул заговорил о боге и спасении, он неизбежно втянулся в спор язычества с христианством.

С языческой стороны оракулы использовали как оружие: собирали ответы, где боги будто бы осуждают или принижают Христа, где подтверждают древнюю истину против «новой веры». Известен оракульный ответ, в котором Христос назван мудрецом, но не богом, — язычники приводили его, чтобы вписать христианство в свою картину как частный случай, а не откровение. Порфириев труд «из оракулов» имел и антихристианское остриё.

С христианской стороны отвечали двояко. Одни (Евсевий, Лактанций) разбирали и опровергали эти оракулы, объявляя их бесовскими или подложными. Другие охотно присваивали оракулы себе: собирали или сочиняли «языческие пророчества», предрекшие единого Бога и приход Христа, где Аполлон и Сивилла (о ней — отдельная статья) будто бы сами свидетельствуют об истине христианства. Оракул стал ареной, на которой обе стороны тянули древний авторитет каждая к себе.

Упадок и молчание

Одновременно шёл и упадок самих прорицалищ. Плутарх, жрец Дельф, ещё во II веке написал трактат «Об упадке оракулов», где с грустью разбирал, почему замолкают древние прорицалища: одни опустели, другие ослабли. Он предлагал разные объяснения — от убыли населения до ухода «демонов», через которых-де действовали оракулы.

В поздней античности упадок довершили и запреты. Христианские императоры закрывали святилища, прекращали прорицания, запрещали обращение к оракулам как государственную опасность (гадание о судьбе государя приравнивалось к измене). Знаменит поздний, вероятно легендарный, «последний оракул» Дельф, будто бы переданный при императоре Юлиане: бог возвещает, что храм пал, что нет более крова у Феба и вещего лавра, что смолк говорящий источник. Подлинность его сомнительна, но как символ он точен: оракул сам возвещает собственный конец.

Что держать в уме

Первое. В поздней античности оракулы Аполлона сменили предмет: от частных дел и войн — к богословию, к вопросам о едином боге, о спасении, об истине. Оракул заговорил языком философского единобожия, в лад всей эпохе.

Второе. Из этого выросли «богословские» сборники оракулов (Порфириево «О философии из оракулов», позднейшие теософии, отчасти «Халдейские оракулы»), где боги сами будто бы проповедуют высшую истину. Оракул стал источником откровения, а не совета.

Третье. Это втянуло оракулы в войну религий, где обе стороны тянули их авторитет к себе, — и совпало с реальным упадком прорицалищ, разобранным ещё Плутархом и довершённым христианскими запретами. Поздний оракул — это оракул, ставший богословом и проигравший вместе с язычеством: он заговорил об истине как раз тогда, когда его собственный мир кончался, и последним его словом, по легенде, было известие о собственной смерти.