В «Речах Высокого» есть восемь строф, из-за которых эту песнь до сих пор растаскивают на татуировки. Одна фраза оттуда — грамматический абсурд, и именно на нём держится всё остальное.
«Знаю, висел я на ветреном древе девять полных ночей, пронзённый копьём и отданный Одину, сам себе самому, на том древе, о котором никто не знает, из каких корней оно растёт».
Gefinn Óðni, sjalfr sjalfum mér. Отданный Одину, сам — себе самому. Говорит это Один. Он одновременно жертва, жрец, приносящий жертву, и божество, которому жертву приносят.
В любой нормальной жертвенной схеме три роли: кто отдаёт, что отдают, кому отдают. Здесь все три схлопнулись в одно лицо. Это не поэтическая красивость — это описание конкретной механики, и если её понять, становится ясно, за что вообще платят при получении знания и почему платить приходится собой, а не чем-то посторонним.
Египетская традиция знает ту же цену. Только она её описывает подробнее, честнее и куда неприятнее.
Девять ночей на ветреном древе
Сначала — что в тексте действительно написано. Без пересказов.
«Речи Высокого», строфы 138–141. Строфа 138: висел девять ночей, ранен копьём, отдан Одину, сам себе, на древе, о корнях которого никто не знает.
Строфа 139: «Хлебом меня не насыщали, ни рогом с питьём; всматривался я вниз, поднял руны, с криком поднял — и упал оттуда назад».
Строфа 140: получил девять могучих песней от сына Бёльторна — то есть от родного деда по матери, великана, отца Бестлы, — и глоток драгоценного мёда, зачерпнутого из Одрёрира.
Строфа 141: «Тогда я начал плодиться и знающим быть, и расти, и хорошо себя чувствовать; слово от слова слово мне приносило, дело от дела дело мне приносило».
Теперь смотри, чего в тексте нет.
Дерево не названо. Там сказано vindga meiði — «ветреное древо», «ветреный ствол». Слова «Иггдрасиль» в этих строфах не стоит. Отождествление — наше, и оно хорошо обосновано (об этом сейчас), но текст его не даёт.
Не сказано, что он умер. Сказано: висел, был ранен, ничего не ел и не пил, увидел, взял, закричал, упал. Слово «смерть» отсутствует. Это состояние между — не жизнь, потому что живой девять ночей на копье не висит; не смерть, потому что он упал и пошёл дальше.
Не сказано, что руны ему дали. Он nam upp rúnar — поднял руны, взял. Никто не вручил. Он всматривался вниз, увидел их внизу и вытащил наверх. Руны лежали в основании, под деревом, и до них надо было дотянуться. Не откровение сверху. Извлечение снизу.
И самое сильное: œpandi nam — «с криком взял». Не в блаженстве. Не в тишине озарения. С воплем.
Держи эту деталь. Она отличает настоящее описание от литературы: тот, кто выдумывает мистический опыт, всегда пишет «свет и покой». Тот, кто описывает, пишет — кричал.
Иггдрасиль значит «конь Одина»
Теперь про дерево, и тут этимология делает всё за нас.
Yggdrasill раскладывается прозрачно: Yggr — «Ужасный», «Грозный», одно из имён Одина, плюс drasill — «конь». Конь Игга. Конь Одина.
Каким образом мировое дерево — конь?
Скальдическая поэзия отвечает мгновенно. «Конь» — это стандартный кеннинг для виселицы. Повешенный «скачет на коне» — тело болтается, ноги висят, как у всадника. Виселица носит на себе, как лошадь.
То есть Иггдрасиль — это виселица Одина. Мировое древо названо по единственному эпизоду: по тому, как на нём девять ночей висел бог.
Отсюда и весь его титульный ряд. Хангагуд — «Бог Повешенных». Хангатюр — «Тюр Виселиц». Гальгвальд — «Владыка Виселиц». Он не покровитель казнённых. Он один из них, старший в цеху.
Что за этим стоит в реальности — известно, и известно неприятно точно. Адам Бременский около 1075 года описывает святилище в Уппсале: каждые девять лет там приносят в жертву по девять самцов каждого вида, включая людей, и тела вешают в роще возле храма, и роща считается священной оттого, что в ней висят. Адам — христианский клирик, писавший о язычниках враждебно, и его цифры вполне могут быть пропагандой. Но археология Скандинавии знает и болотные тела, и жертвенные комплексы, и повешение как культовую практику. Дыма без огня тут нет.
А самая жуткая сцена — в «Саге о Гаутреке». Старкад и конунг Викар попадают в штиль, жребий указывает на конунга, и решают провести понарошечную жертву: телячья кишка вместо петли, тонкая ветка вместо копья, пенёк вместо помоста. Старкад надевает петлю, тычет Викара камышиной и произносит: «Теперь я отдаю тебя Одину».
Камышина оборачивается копьём. Кишка — крепкой верёвкой. Пенёк выкатывается из-под ног. Конунг висит мёртвым.
Мораль этой истории читается однозначно, и она мне в ней и дорога: формула не понарошку. Ты можешь сколько угодно считать обряд игрой; произнесённое слово в этой системе — не описание, а действие. Сказал «отдаю» — отдал. Это ровно египетская Хека: точное называние есть совершение. Не «магия слова» в смысле «слова, обладающие магией», а буквально: сказанное имя запускает то, что названо.
Глаз не потерян — он заложен
Второй знаменитый платёж Одина обычно пересказывают как «он отдал глаз за мудрость», и в этом пересказе теряется главное.
«Прорицание вёльвы», строфа 28. Вёльва говорит Одину: «Всё я знаю, Один, где ты спрятал глаз — в славном источнике Мимира». И дальше: «Мёд пьёт Мимир каждое утро из заклада Отца Павших».
Ключевое слово — veð. Это не «дар». Это залог. Юридический термин: вещь, оставленная в обеспечение. Снорри в «Видении Гюльви» так и пишет: Один просил напиться из источника, но не получил, пока не оставил свой глаз at veði — в залог.
Разбери, что получилось.
Глаз не уничтожен. Он не потерян, не выброшен, не съеден. Он лежит на дне источника Мимира. И каждое утро Мимир пьёт мёд из него — из глаза, как из чаши.
То есть глаз работает. Он продолжает существовать, продолжает быть частью схемы, просто он теперь не у Одина. Один одноглазый не потому, что его покалечили. Он одноглазый потому, что один его глаз находится в другом месте — на дне колодца мудрости, глядя оттуда.
Это меняет всё. Не «отдал зрение и получил взамен знание». А: перенёс точку зрения. Один поместил свой глаз внутрь источника — и теперь у него есть взгляд оттуда. Цена не в том, что стало меньше; цена в том, что часть тебя навсегда осталась там, и ты больше не можешь смотреть на мир двумя глазами с одного места.
Тот, кто заглянул, — уже не вернётся целиком.
Око Гора: то же самое с другого конца
А теперь египтяне, и это будет почти зеркально.
В «Спорах Гора и Сета» — папирус Честер-Битти I, XX династия, около XII века до н. э., текст местами балаганный, местами страшный — Сет вырывает у Гора оба глаза и закапывает их в горах, где те превращаются в лотосы. Хатхор находит Гора, ослепшего и плачущего, ловит газель, доит её и капает молоко ему в глазницы. Глаза возвращаются.
В других версиях восстанавливает око Тот. И восстановленное око получает имя: уджат, от корня wḏꜣ — «быть целым, невредимым, здоровым».
Останови здесь.
Око Гора называется «Целое» только после того, как его вырвали и собрали заново. До потери оно не имело имени и не имело силы. Уджат — не «глаз, который уцелел». Уджат — «глаз, который был утрачен и восстановлен», и именно это состояние делает его самым мощным амулетом Египта, штампуемым тысячами лет от Древнего царства до римского времени.
Дальше — сцена, ради которой стоило всё это городить. Гор, вернув око, не оставляет его себе. Он спускается к отцу и отдаёт око Осирису. Мёртвый Осирис принимает око и оживает — точнее, становится тем, кем становится: владыкой Дуата.
И с этого момента вся жертвенная система Египта строится на этой формуле. Приношение — любое, хлеб, пиво, благовония, — в текстах называется Оком Гора. Жрец, кладущий хлеб на алтарь, произносит формулу и подаёт «Око Гора». Это не метафора. Это классификация действия: всё, что ты отдаёшь по-настоящему, есть Око Гора — то, что у тебя вырвали, что ты собрал обратно и что ты теперь отдаёшь сам.
Сложи два сюжета.
Один кладёт глаз в источник в залог и получает питьё мудрости. Гор теряет глаз, собирает его и отдаёт отцу, оживляя мёртвого.
Разница есть, и она серьёзная: Один платит за себя, Гор — за другого. Но конструкция одна: глаз должен покинуть глазницу, чтобы начать работать. Пока он у тебя в голове — он просто орган. Вынутый, восстановленный и вложенный в другое место — он инструмент.
И сразу про миф, который надо выкинуть
Раз уж мы про уджат. Тебе почти наверняка попадалось: «части Ока Гора обозначают дроби — 1/2, 1/4, 1/8, 1/16, 1/32, 1/64, — в сумме 63/64, а недостающую 1/64 добавляет Тот». Красиво, символично, всё сходится.
Это конструкт. Египтологи разобрали его довольно жёстко: знаки иератических мер объёма для зерна действительно похожи на элементы глаза, но их происхождение иное, привязка к мифу об Оке — реконструкция XIX–XX веков, а изящная история про «недостающую шестьдесят четвёртую» вообще позднее додумывание, у египтян не засвидетельствованное.
Мне не жалко этот миф. Мне важно другое: он показывает, как работает наша голова. Настоящая история про Око — про насилие, кровь, молоко газели и отданный отцу орган. Мы её обменяли на арифметику, потому что арифметика уютнее. Так делается вся «эзотерика»: живую вещь заменяют на схему, а потом удивляются, что схема ничего не производит.
Сетне и Книга Тота: полный счёт
Если хочешь увидеть, во что египтянам обходилось знание, — читай не гимны, а демотическую повесть.
«Сетне Хамуас и книга Тота», папирус Каирского музея 30646, птолемеевское время, но сюжет старше. Царевич Сетне, реальное историческое лицо (Хаэмуас, сын Рамсеса II, верховный жрец Птаха, первый в истории реставратор древностей), охотится за книгой, написанной рукой самого Тота. В книге два заклинания: одно даёт власть над небом, землёй, горами и водами и понимание речи птиц и гадов; второе позволяет видеть Ра в его славе и богов вокруг него.
Он находит след: книгу добыл до него Наненеферкаптах. Добыл ценой всего.
Книга лежала на дне Нила, в железном ящике, внутри которого бронзовый, внутри — фиговый, внутри — эбеновый, внутри — серебряный, внутри — золотой. Вокруг ящика — змеи, скорпионы и вечный змей, который восстаёт после каждого убийства. Наненеферкаптах убивает его дважды, тот воскресает; на третий раз разрубает и кладёт песок между частями, чтобы змей не смог срастись.
Он берёт книгу. Он читает оба заклинания. Всё сбывается: он видит богов, понимает речь птиц.
А потом Тот идёт к Ра и предъявляет счёт. И Ра выносит приговор. На обратном пути тонет сын Наненеферкаптаха. Потом — его жена. Потом, привязав книгу к себе, он бросается в воду сам.
Останови эту историю и посмотри на неё.
Он получил всё, что хотел. Заклинания работали. Знание было настоящим. Не было ни обмана, ни ловушки, ни «мнимой мудрости». Была цена, и цена оказалась выше добычи.
Египтяне не рассказывали сказок про то, что за знанием ходить не надо. Они говорили другое: счёт придёт, он будет выставлен точно, и оплачивать его будешь ты, а не тот, кто тебя послал.
Исида берёт имя Ра силой
И контрточка, без которой картинка была бы слащавой.
Есть текст, известный как «Исида и тайное имя Ра» (сохранился на туринском папирусе и на папирусе Честер-Битти XI, Новое царство). Ра состарился, у него текут слюни на землю. Исида собирает эту слюну с землёй, лепит змею и кладёт на дорогу, по которой ходит бог. Змея жалит. Ра горит от яда, зовёт всех богов, никто не может помочь.
Исида говорит: могу вылечить, но нужно твоё имя. Ра перечисляет свои титулы — «Хепри утром, Ра в полдень, Атум вечером» — яд не отпускает. Титулы не работают. Наконец, изнемогая, он отдаёт настоящий Рен, тайное имя, переходящее «из тела в тело».
Она вылечивает. Имя остаётся у неё. Ра остаётся жив и без имени.
Вот тебе третий вариант той же операции. У Одина знание добыто добровольно, за собственную часть. У Наненеферкаптаха — добыто, и счёт выставлен потом. У Ра — вырвано под пыткой другим.
И заметь, что во всех трёх случаях платой оказывается часть себя: глаз, семья и жизнь, имя. Не золото. Не время. Не труд. Кусок.
Потому что знание такого рода — это не информация. Это изменение конфигурации того, кто знает. Другую конфигурацию нельзя добавить к старой; можно только заменить. Что-то придётся вынуть.
Мёд, за который заплатила Гуннлёд
И чтобы никто не думал, что Один — образец честной оплаты.
В той же «Речи Высокого», строфа 110, стоит обвинение, от которого текст не отмывается: «Клятву на кольце, думаю я, Один принёс — как верить его слову? Суттунга он обманул… а Гуннлёд оставил плакать».
История, которую Снорри пересказывает в «Языке поэзии», такова. Мёд поэзии сварен карлами из крови убитого Квасира, смешанной с мёдом; за убийства карлы откупились мёдом перед великаном Суттунгом; тот запер напиток в скале Хнитбьёрг и приставил стеречь дочь — Гуннлёд. Один нанимается в работники под чужим именем Бёльверк, буравом Рати просверливает скалу, обращается змеёй, пролезает внутрь, три ночи спит с Гуннлёд и получает за это три глотка. Тремя глотками он выпивает все три сосуда до дна, обращается орлом и улетает.
Сравни два платежа одного и того же бога. За руны он заплатил собой — глазом, девятью ночами, копьём. За мёд он не заплатил ничего: он соврал, воспользовался женщиной и украл.
И «Речи Высокого» это фиксируют. Не оправдывают, не замазывают — прямо ставят вопрос: как верить его слову?
Практический вывод, и он злой. Одно и то же существо в одном случае платит честно, в другом — подставляет вместо себя другого. Не бывает «того, кто всегда платит по счетам». Бывают конкретные сделки. И когда тебе говорят, что за твоё знание уже кто-то заплатил — за тебя, вместо тебя, давно, — стоит спросить: а кто именно остался плакать у скалы?
Прижизненная смерть: как это выглядит в египетской рамке
Здесь я должен быть предельно честен, потому что вокруг темы навалено много вранья.
Формального «египетского посвящения» — обряда, где кандидата символически убивают, проводят через испытания и возрождают, — в источниках не засвидетельствовано. Ни одного текста, ни одного изображения, ни одного упоминания. Всё, что ты читал про «залы посвящения под Великой пирамидой» и «египетские мистерии со ступенями», происходит из романа аббата Террасона «Сетос» 1731 года и последующей масонской и оккультной традиции XVIII–XIX веков.
Это надо знать и не притворяться.
А теперь — что засвидетельствовано.
Засвидетельствован Амдуат: подробнейшая карта двенадцати ночных часов, впервые в полном виде на стенах гробницы Тутмоса III, XV век до н. э. Карта с именами врат, привратников, областей, опасностей и с точным описанием, что где происходит.
Засвидетельствована Книга Двух Путей — на днищах гробов из Эль-Берше, Среднее царство, около XX века до н. э.: две дороги, водная и сухопутная, разделённые огненным озером, с воротами и стражами. Самая настоящая карта, нарисованная там, где покойник её увидит, лёжа.
Засвидетельствована формула перет эм херу — «выход в день». Не покой. Выход.
И вот моя рабочая позиция, которую я не выдаю за египтологию. Египтяне написали эту карту не для мёртвых. Мёртвому карта без надобности — он либо дошёл, либо нет. Карту пишут для того, кто собирается идти. И вопрос, который у меня к этому корпусу единственный: зачем такая детализация маршрута, если пройти его можно только один раз и посмертно?
Мой ответ — тот же, что в строфе 138. Маршрут проходят при жизни. Не метафорически: при жизни, всем составом — Ба, Иб, Ка, — с реальным риском не вернуться. Один висит девять ночей и не умирает. Он в состоянии, где действуют правила смерти, но выход ещё открыт. Это и есть рабочая точка.
Египетская система от скандинавской тут отличается ровно одним, но решающим: у египтян есть карта. Один шёл в темноту без подготовки, вниз, наугад, и вытащил руны криком. Египтянин идёт по расписанию, с именами врат, с формулами на каждый час. Это разница между экспедицией и падением.
Оба доходят. Только у одного шансов больше.
Чем платят современные
Теперь неприятная часть, ради которой всё это писалось.
Принцип «за знание платят частью себя» никуда не делся. Он не про древность и не про экзотику. Он работает сейчас, на тебе, и вопрос только в том, знаешь ли ты, чем именно платишь.
Фальшивые платежи
Начнём с того, чем не платят, хотя думают, что платят.
Деньги. Оплаченный курс, дорогая инициация, поездка в Египет. Это не плата, это покупка. Деньги — самое внешнее, что у человека есть; отдав их, ты не изменил в себе ничего. Заметь: ни Один, ни Гор, ни Наненеферкаптах ничего не покупали.
Дискомфорт. Посты, ранние подъёмы, холодный душ, неудобные позы. Полезно для дисциплины, но это не цена. Тело потерпело и восстановилось. Ничего не вынуто.
Демонстративный отказ. Бросил работу, ушёл из семьи, продал квартиру, объявил себя на пути. Выглядит как большая жертва. Но чаще это не плата, а побег, переодетый в плату: человек отдаёт то, что и так было ему в тягость, и называет это жертвой. Один отдал глаз — не тот орган, который ему мешал.
Признак фальшивого платежа один и он безошибочный: после него становится легче. Настоящая плата не облегчает. Она вычитает.
Настоящие платежи
Чем на самом деле платит человек, который всерьёз занимается этой работой?
Способностью не видеть. Это первый и самый недооценённый счёт. Ты научился различать — и больше не разучишься. Раньше ты видел уставшего человека; теперь ты видишь конкретную поломку в конкретном слое. Раньше семейный праздник был просто праздником; теперь ты видишь, кто кого держит и кем питается. Обратно этот глаз в глазницу не вставить. Он теперь на дне колодца и смотрит оттуда — всегда.
Простотой отношений. Ты перестаёшь быть для близких прозрачным. Часть твоей жизни им недоступна, и не потому что ты скрытный, а потому что рассказать нельзя — нет общего языка. Появляется постоянная лёгкая дистанция, которую никто не объявлял.
Правом на нормальную реакцию. Практик, столкнувшийся с настоящим, не может позволить себе испугаться так, как пугаются нормальные люди. Не потому что он смелый. Потому что паника в этой работе — это открытая дверь. И вот эта постоянная собранность стоит дорого и снимается с тебя тихо, годами.
Временем в самом грубом смысле. Не «час в день на медитацию». Годы. Тот кусок жизни, который ровесники потратили на карьеру, детей, дом. Это самый тупой и самый реальный счёт, и его почему-то всегда забывают включить в смету.
Как понять, что счёт уже выставлен
Наненеферкаптах узнал о цене не сразу. Он взял книгу, прочёл, обрадовался — и только потом Тот пошёл к Ра. Между добычей и счётом был промежуток.
Так и работает. Плата приходит с задержкой и обычно не оттуда, откуда ждёшь. Признаки, что счёт пришёл:
- В жизни начинает сыпаться то, что к практике отношения не имеет: работа, здоровье, отношения. Не катастрофой — постепенным вымыванием.
- Пропадают люди. Не ссорятся — просто перестают быть рядом, тихо, без объяснений.
- То, что радовало, перестаёт радовать, и замены не появляется. Блюдо на столе есть, а называется оно Голод.
Что с этим делать? Вот здесь я не буду делать вид, что у меня есть решение. Отменить платёж нельзя. Можно только одно: знать, за что заплачено. Один точно знал, что купил — руны и девять могучих песней. Наненеферкаптах знал, что купил. Если ты не можешь назвать, что именно ты получил взамен, — ты платишь по чужому счёту, и это самое скверное положение из возможных.
Вопросы, которые стоит себе задать
- Что у меня уже вынуто? Не «чем я готов пожертвовать» — а что фактически отсутствует по сравнению с тем, кем я был десять лет назад.
- Работает ли вынутое? Глаз Одина лежит в источнике и служит чашей. То, что ушло у меня, — оно где-то работает, или просто пропало?
- Я плачу или я убегаю? Проверка: отданное было мне дорого — или было в тягость?
- Могу ли я назвать приобретённое одним предложением, без слов «развитие», «рост» и «понимание»?
- Кричал ли я? Строфа 139: œpandi nam. Если весь мой опыт — это покой и свет, я, скорее всего, ещё не дотянулся до низа.
Из каких корней
Меня в 138-й строфе всегда цепляла последняя строка, а не первая. Не «висел девять ночей» — это все цитируют. А концовка: «на том древе, о котором никто не знает, из каких корней оно растёт».
Один провисел на нём девять ночей. Пронзённый копьём. Отдал себя себе. Достал со дна руны и от них начал плодиться и расти. И после всего этого он по-прежнему не знает, из чего растёт то дерево, на котором висел.
Вот это, по-моему, самое честное, что сказано о цене знания за всю историю обеих традиций. Ты можешь заплатить полностью. Ты можешь получить всё, за чем шёл, — руны настоящие, песни настоящие, мёд настоящий. И основание останется скрытым.
Египтяне сказали ровно то же самое, только суше. В семнадцатой главе Книги Мёртвых, самом древнем и самом тёмном тексте корпуса, после каждой формулы идёт глосса: «что это значит?» — и ответ. А потом иногда: «другие говорят» — и второй ответ, противоречащий первому. Оба стоят рядом. Составители не выбрали.
Они дошли до самого низа своего дерева и увидели, что там развилка, а не корень.
Это не повод не идти. Это просто то, что нужно знать заранее: заплатишь ты полностью, а до конца не дойдёшь. Кто с этим не согласен — пусть остаётся с обоими глазами. Это, между прочим, тоже вполне рабочая позиция, и я говорю без иронии: двумя глазами живётся ровнее.