Первое, во что заворачивали новорождённого, не шили ему заранее. Брали ношеную рубаху отца — мальчику, ношеную рубаху матери — девочке. Правило это держится по всему русскому ареалу и объясняется в записях одинаково: своя изношенная ткань уже пропитана человеком, а новая — пустая и чужая, и на пустом месте к ребёнку пристаёт что угодно.
Почему не новое
Тут сходятся сразу три соображения, и все три рабочие.
Заранее ничего не готовят. Приданое нерождённому — прямой способ его не дождаться. Пелёнки, распашонки, колыбель до родов в дом не вносят и не делают; кто нарушил, тому и приписывали потом мёртворождение. Значит, к моменту родов в доме нет детской одежды в принципе, и брать её надо из того, что уже есть. Из отцовского сундука.
Ношеное держит человека. Пот, тепло, долгий износ — по этой логике одежда становится частью носившего. Завернуть в неё младенца значит подложить ему готовую защиту: то, что пойдёт на ребёнка, сначала упрётся в отца. Тот же принцип работает в обратную сторону в порче на след и на нательное, о чём отдельная статья.
Новое и покупное несёт чужую руку. Холст, тканный чужими, купленный на торгу, прошедший через десяток рук, — вещь с непроверенной дорогой. Некрещёный младенец считался беззащитным полностью, и в первые дни его старались не касаться ничем «непрочитанным».
Кому отцовская, кому материнская
Разделение по полу устойчивое: мальчику — отцовская, девочке — материнская. Смысл прямой, его в деревне и проговаривали: чтобы вышел в отца, работник и хозяин; чтобы вышла в мать, пряха и хозяйка, чтобы замуж пошла в свой срок.
Есть и обратная линия, встречающаяся реже: девочку тоже заворачивали в отцовскую — «чтоб отец любил» и чтоб замуж взяли скоро. Разнобой здесь настоящий, и приписывать первый или второй вариант конкретной губернии не стоит, оба записаны в разных концах ареала.
Отдельно стоит признание отцовства. Когда отец снимал рубаху с себя и подавал повитухе, это был публичный акт: ребёнок принят в род. Незаконнорождённого в отцовскую рубаху не заворачивали, и это была не мелочь, а видимая всей избе разница. В некоторых местах отец подавал рубаху молча, не глядя, и это молчание считалось частью дела.
Порядок
- Роды принимает повитуха. Ребёнка кладут на отцовскую рубаху, расстеленную изнанкой вверх, а не в готовую пелёнку.
- Рубаху отец снимает с себя тёплой, только что с плеч; хранившуюся в сундуке берут, только если отца нет дома или он в отходе.
- Кусок, если рубаху пускают на распашонку, отрывают руками, не режут ножницами. Берут с плеча и со спины — с тех мест, что дольше всего лежали на теле. Правило про руки локальное, но там, где оно есть, его держат строго.
- Шьёт мать, бабка или повитуха. Шьют швами наружу, без пуговиц, без прорезных петель. Ворот не режут заново, а используют старую прореху.
- Готовую рубашонку запахивают левой полой на правую и подпоясывают — суровой ниткой, тесьмой или отцовским пояском в три оборота. Неподпоясанного младенца не оставляют.
- Первый раз надевают после первой бани с повитухой, до крещения. Крестильная рубаха — другая, её приносит кума, о чём сказано в статье о выборе кума и кумы.
Стирают такую рубашку отдельно от всего дома, до года — в своей воде, сушат в избе или во дворе до заката. На ночь детское бельё на улице не оставляют: по общему представлению, ночница садится на оставленные пелёнки, и ребёнок после этого кричит до петухов. Это разобрано в статье о полуношнице.
Слова при первом надевании
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я, раба Божия, благословясь, пойду из избы дверьми, из двора воротами, в чистое поле, под красное солнце.
>
Как рубаха эта на отце сношена, потом полита, работой продымлена, ветром продута, — так бы и сын его был крепок, работен, тяжёл на подъём беде и лёгок на подъём труду.
>
Иду я не с пустыми руками: несу нитку суровую, пояс тканый, слово запертое. Опоясываю младенца поясом отцовым от уроков, от призоров, от чёрного глаза, от белого глаза, от завидущего, от ненавидящего, от встречного, от поперечного.
>
Что на отце износилось — то на сыне народится. Что к отцу липло да не прилипло — то к сыну не подойдёт.
>
Слово моё крепко, узел мой глух, ключ в воде, замок в земле, аминь.
Для девочки в тех же словах меняют «отца» на «мать», «сына» — на «дочь», а работу — на пряжу и на дом.
Что делают с этой рубашкой потом
Её не выбрасывают и не отдают. Первая рубашка — вещь с прямым контактом, по ней портят так же легко, как по волосам и по следу, поэтому её держат в доме до конца.
- Хранят в сундуке, отдельно, часто вместе с ризками от кумы и с обрезком пуповины.
- Накрывают ею больного ребёнка, кладут под голову при испуге и при бессоннице.
- Кладут в приданое дочери, дают сыну в котомку при уходе в отход или на службу.
- Изношенную до ветхости не отдают на тряпки: сжигают в печи или пускают по воде.
Продать, подарить чужому, отдать за долг такую рубашку — то же, что отдать чужому руку ребёнка.
Отклик и сбои
Что считалось нормальным откликом: ребёнок в отцовской рубахе успокаивается и засыпает сразу, перестаёт вздрагивать, ровно берёт грудь. Тепло чужой ношеной ткани работает и без всякой мистики, но в деревне это читали как принятие.
Что делали при сбое:
- Ребёнок беспокоен, кричит в рубашке — надевают наизнанку. Изнанка сбивает уже наложенное, приём этот общий для всей одежды.
- Кричит и наизнанку — снимают вовсе, кладут голым на овчину мехом вверх, окуривают, а рубашку выносят на ночь под матицу или кладут под изголовье матери.
- Рубашка порвалась в первые дни — считали, что приняла на себя; такую не чинят, а сжигают и берут новый кусок из той же отцовской рубахи.
- Рубашку кто-то чужой брал в руки — перестирывают в трёх водах с угольком и с солью, сушат в избе, надевают наизнанку три дня.
- Отец в отходе, рубахи нет — берут дедовскую или братнюю, но не соседскую и ни в коем случае не рубаху умершего. Одежда покойника на живого младенца не идёт ни при каких условиях; это ровно тот запрет, который держит и обычай с иглой в подоле у тех, кто ходит на похороны.
Слабое место обычая ровно одно и оно названо в самой традиции: рубаха работает, пока она отцовская и своя. Ткань, взятая из чужого дома, в этой логике не защищает, а открывает дорогу — и именно так объясняли беду те, у кого ребёнок захворал с первых дней.