Отнять от груди — значит разорвать последнюю телесную связь матери и ребёнка, и деревня относилась к этому как к обряду, а не как к бытовому делу. Отсюда счёт сроков по постам, выбор дня по луне, последнее кормление со своим порядком и жёсткий запрет возвращать назад. Ниже — как это делалось по шагам, кто в этом участвует и чем расплачивались за нарушение правила «два раза грудь не дают».
Срок: три поста
Кормили долго — до двух-трёх лет, а мальчиков часто дольше девочек. Общий счёт был не по годам, а по постам: выкормить три поста, то есть выдержать ребёнка у груди через три Великих поста. Встречается и счёт в два поста, и «до трёх зим», но постовая мера — самая распространённая и самая понятная в хозяйстве, где год размечен церковным кругом, а не числами.
Отнимать старались:
- в пост, чаще в Великий, реже в Успенский. Приуроченность объясняли прямо: отнятый в пост вырастет смирным, воздержанным, не пьяницей;
- на убыль луны — чтобы молоко убывало вместе с месяцем. Это самая устойчивая деталь; на молодой луне не отнимают нигде;
- не в праздник и не накануне праздника, чтобы ребёнку не пришлось плакать в день, когда в доме гости;
- не в дорогу и не перед страдой: первые три ночи после отнятия в доме никто толком не спит, и это учитывали.
Слабого, больного или неходячего ребёнка не отнимали — ждали. То же правило действовало, если в семье кто-то тяжело болел или лежал покойник: отнятие переносили.
Кто что делает
Обряд трёхролевой, и мать в нём — не главное действующее лицо, а тот, кто уходит.
- Мать проводит последнее кормление и после этого физически исчезает из поля ребёнка на три дня: уходит к своей родне, к соседям, на дальнюю работу. Оставаться в избе и отказывать — считалось и жестоким, и бесполезным.
- Бабка или свекровь берёт ребёнка на себя целиком: кормит, поит, укладывает, носит ночью. Ребёнок эти три дня спит не в своей люльке, а на печи или на полатях с ней.
- Отец участвует ночью: в ряде записей именно он спит с отнятым ребёнком, и это одно из немногих мест, где отцу в родинном круге отводится прямая работа.
- Мать возвращается на четвёртый день, но с этого часа кормит с ложки и не берёт ребёнка на ту руку, на которой держала у груди.
Последнее кормление
Порядок последнего кормления записан довольно однообразно.
- Кормят вечером, после захода солнца, при закрытых дверях, без посторонних.
- Мать садится на порог либо на приступок у печи — на границу, а не посреди избы. В части мест садятся на печной столб или на нижнюю ступень крыльца; общее в том, что место пограничное.
- Ребёнку дают грудь в последний раз досыта и не отнимают сами — ждут, пока отпустит.
- Как отпустил, мать сразу даёт ему в руку горбушку хлеба с солью, а на язык кладёт щепоть соли. Соль тут закрывает: чем и открывают, тем и запечатывают.
- Мать произносит отпуск — обращение к молоку, а не к ребёнку.
- Передаёт ребёнка бабке через порог из рук в руки, не ставя на пол, и уходит, не оборачиваясь и ни с кем не заговаривая до чужого двора.
- Рубаху, в которой кормила, снимает и не надевает три дня.
Отпуск молока
Читает мать сама, вполголоса, сразу после того, как ребёнок отпустил грудь.
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я, раба Божия имярек, благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротами, в чистое поле, к белой реке. Течёт та река молочная, берега у ней кисельные, а ко мне назад не поворачивает. Отдала я своё дитяти всё, что было: и кровь, и молоко, и сон, и силу — на три поста, на три зимы, на три лета. Иди, молоко, откуда пришло: в кровь, в жилы, в белую кость, в тихую грудь. Не ломи, не жги, не каменей, не стой камнем — уйди водой. Ты, дитя, отойди от груди к хлебу, от молока к соли, от матери к столу. Что было материно — то теперь своё. Как месяц на ущербе не прибывает, так и молоку не бывать. Ключ, замок, соль. Аминь.
Того же текста держатся при повторе на второй и третий вечер, но читают его уже без ребёнка — над своей грудью, приложив ладони.
Как отваживали
Мягкий способ — уход матери на три дня, хлеб, соль, вода с ложки, отвлечение. Он и считался правильным.
Рядом с ним по всему ареалу шли жёсткие приёмы, и о них надо говорить прямо, называя, чем они кончались.
- Мазали грудь. Сажей, золой, полынью, горчицей, дёгтем, тёртой редькой. Ребёнку показывали «чёрную» или «горькую» грудь, чтобы отвратился. Дёготь и горчица давали ожоги слизистой рта у ребёнка и трещины у матери; полынь и сажа обходились дешевле.
- Пугали. К груди прикрепляли клок шерсти, рисовали углём глаза, говорили, что грудь «съел волк» или «бабай взял». Часть детей после этого переставала есть вообще и долго не шла к матери.
- Туго перевязывали грудь холстом и не сцеживали, чтобы молоко «перегорело». Это самая опасная часть обычая: застой давал грудницу — мастит с жаром и нагноением. Со стороны лечения грудница разобрана в знахарском корпусе; со стороны обряда её просто наживали вот здесь.
- Давали жёваный хлеб в тряпице вместо груди. Эта соска-жвачка была главным источником детских поносов, и в старой деревне на ней умирало больше детей, чем от любого сглаза.
Последнее молоко в разных местах девали по-разному: сцеживали на землю под глухим забором, в огонь, на печной под, в проточную воду. Общее правило одно — не на дорогу, не в помои и не туда, где ходят люди: пролитое молоко матери считалось вещью, по которой можно взять и мать, и ребёнка. Как через молоко берут, разобрано в знахарской статье о сглазе молока.
Главный запрет: назад не дают
Правило звучит коротко: два раза грудь не дают. Ребёнок, отнятый и снова приложенный, зовётся в говорах двоесосом (двоесисом, двоеедом), и это устойчивое поверье, записанное широко.
Толкований два, и они противоположны:
- по преобладающему счёту, двоесос получает дурной глаз: сам того не желая, портит скотину, молоко и детей одним взглядом. С таким взрослым потом обходились осторожно и на его похвалу отвечали так же, как на похвалу колдуна;
- по другому, более редкому, — наоборот, приобретает силу снимать сглаз: такой человек может умывать и зевать над больным не хуже знахарки. Способность «получилась сама» и относится к тому же разряду, что рождение с зубом или в рубашке.
Расхождение это не примирить, и подавать его как единое правило нельзя. Практический вывод у обоих толкований один: вернуть ребёнка к груди — значит навсегда пометить его. Поэтому если отнятие сорвалось, его не отменяли, а переносили целиком: мать возвращалась и кормила как раньше, а обряд заново назначали через месяц, на следующую убыль. Прерванный на середине счёт считался хуже неначатого.
Признаки отклика и сбоя
Отучение считалось состоявшимся, если ребёнок проспал третью ночь без просыпа и на четвёртый день взял еду из рук матери, не потянувшись к груди. Хорошим знаком считали и то, что он в эти дни ел хлеб охотно, а не только пил.
Тревожными считали:
- ребёнок отказывается от всякой еды больше суток;
- понос после жвачки или после перевода на коровье молоко;
- ребёнок молчит и не плачет вовсе — молчание пугало сильнее рёва, и в этом случае звали бабку;
- у матери грудь налилась камнем и поднялся жар — тут обряд заканчивался и начиналось лечение.
Ночной крик, начавшийся после отнятия и не проходящий к концу первой недели, толковали уже не как тоску по груди, а как испуг или урок, и вели по знахарской части — там это разобрано под именами ночного плача, криксов и полуношницы. Про то, как берегут ребёнка от ночного духа в эти же недели, есть отдельная статья о ребёнке и полуношнице.