Женщина растапливает печь.
Верхний Египет, зима 1945-го, деревня у скалы Джебель эль-Тариф. Сыновья привезли с поля какую-то дрянь: тяжёлые кожаные тетради, набитые исписанными листами. Читать в доме никто не умеет. Листы сухие, ломкие, горят отлично.
Она рвёт их и сует в печь.
Мы не знаем, что именно сгорело в то утро. Не «примерно знаем» — не знаем вообще. Из того, что уцелело, потом получилось около полусотни сочинений, половину которых человечество не читало полторы тысячи лет.
А сколько ушло на растопку лепёшек — не скажет никто и никогда.
Вот это и есть настоящая рамка всей истории. Мы говорим о величайшей рукописной находке XX века, и первое, что надо о ней понимать: это остаток. Хвост. То, до чего не дотянулась рука за следующей охапкой.
Что было в кувшине
Основная версия событий — та, что попала во все предисловия, — выглядит так.
Декабрь 1945 года. Феллах по имени Мухаммед Али ас-Самман с братьями копает под скалой сабах — рыхлую плодородную землю, которой удобряют поля. Место у подножия Джебель эль-Тариф, недалеко от города Наг-Хаммади, километрах в шестистах вверх по Нилу от Каира.
Мотыга бьёт в глину. Из земли торчит кувшин. Большой, красный, примерно по колено, запечатанный.
И вот момент, который я люблю в этой истории больше всего, потому что он абсолютно человеческий.
Мухаммед Али боится его открывать.
В кувшине может сидеть джинн. Все это знают. Открывать запечатанные сосуды, найденные в земле у древних скал, — плохая идея, и никакая археология тут ни при чём: это просто здравый смысл человека, который живёт в этой земле.
Он стоит и думает.
А потом соображает, что в кувшине может быть золото.
И разбивает.
Золота нет. Внутри — тринадцать кожаных кодексов. Не свитки — именно кодексы, книги в переплётах, сшитые тетради папируса в кожаных обложках. Текст — коптский: египетский язык, записанный греческим алфавитом с добавочными буквами.
Он ссыпает их в мешок, тащит домой, бросает у печи.
Дальше — мать и растопка.
История, в которую сегодня верят не все
А теперь то, о чём в популярных пересказах не говорят.
Всю эту сцену — кувшин, джинна, золото, мать, печь — мы знаем в основном из одного источника. Американский исследователь Джеймс Робинсон, главный редактор английского издания библиотеки, в 1970-е годы разыскал Мухаммеда Али и взял у него интервью. Через переводчиков. Через тридцать лет после событий.
И к рассказу прилагалась вторая половина, ещё более яркая.
По этой версии, отец Мухаммеда Али был незадолго до того убит. Кровная месть висела на семье. И через полгода после находки братья её исполнили: нашли сына убийцы, человека по имени Ахмед Исмаил, зарубили его — а потом вырезали и съели его сердце.
Именно поэтому, гласит рассказ, Мухаммед Али не мог держать кодексы дома: в доме ждали полицию, обыска, и подозрительные книги требовалось убрать. Он отдал их на хранение коптскому священнику. Оттуда они утекли к перекупщикам — и пошли гулять по чёрному рынку древностей.
Сюжет великолепный. Кувшин, джинн, золото, кровная месть, съеденное сердце, сожжённые евангелия. Из него хочется делать кино, и его делают.
И вот здесь начинается интересное.
В 2014 году в Journal of Biblical Literature вышла статья Николы Дензи Льюис и Джастин Блаунт, которая всю эту конструкцию разобрала. Аргументы примерно такие.
Рассказ записан спустя тридцать лет. Записан целенаправленно ищущим исследователем — а Робинсон приехал не с чистого листа, он приехал за историей находки и задавал наводящие вопросы через переводчика. Показания разных участников расходятся — и в датах, и в деталях, и в том, кто где стоял. Мотив кровной мести и съеденного сердца — распространённый фольклорный мотив Верхнего Египта, устойчивая формула, которую рассказывают о многих событиях.
И главное: место находки достоверно не установлено. Мухаммед Али показывал разные точки. Археологические работы на местности ясной картины не дали. У нас нет ни протокола, ни фотографии, ни свидетеля со стороны — ничего, кроме позднего устного рассказа человека, у которого были все основания рассказывать удобную для себя версию: он ведь участвовал в незаконной торговле древностями и в убийстве.
Дензи Льюис и Блаунт предположили другое: кодексы могли происходить из погребального контекста. Книги в Египте клали в могилы — это древняя, устойчивая, задокументированная практика. И кувшин как контейнер отлично ложится в погребальную логику, а не в логику «спрятали от инквизиции».
Спор не закрыт, и я не берусь его закрывать.
Но обрати внимание, что получилось. Вот текст, который для многих людей сегодня — источник тайного знания, альтернатива официальной версии, скрытая правда. И история его обретения — сама по себе легенда сомнительной надёжности, записанная поздно и заинтересованно.
В этом есть какая-то честная симметрия.
Тридцать лет, пока их не давали читать
Дальше кодексы разъезжаются.
Часть скупает каирский антиквар Фокион Тано. Часть уходит за границу контрабандой. Французский коптолог Жан Доресс в 1947 году первым понимает, с чем имеет дело, — и от его описаний у египтологов начинает трясти руки.
Кодекс I оказывается в Европе и в 1952 году его покупает Институт Юнга в Цюрихе. Отсюда его прозвище — Кодекс Юнга; позже он возвращается в Египет. Остальное собирает Коптский музей в Каире; директор Того Мина ведёт эту работу, пока не умирает.
А потом происходит вещь, которая многое объясняет в том, почему вокруг Наг-Хаммади наросло столько мифологии.
Тексты почти тридцать лет не публикуют.
Не по злому умыслу Ватикана — по причинам куда более прозаическим и куда более обидным: научная монополия, академические войны за право первой публикации, Суэцкий кризис, египетская бюрократия, ссоры специалистов, смерти ключевых людей. Небольшая группа учёных сидит на текстах и не даёт к ним доступа коллегам.
Факсимильное издание всех кодексов выходит только в 1972–1984 годах. Полный английский перевод — в 1977-м, под редакцией того самого Робинсона.
Тридцать лет. Целое поколение исследователей прожило жизнь, зная, что тексты есть, — и не имея права их прочесть.
Именно в эти тридцать лет и родилась вся конспирология про «запрещённые евангелия, которые от нас прячут». Она родилась не на пустом месте. Их действительно прятали — просто не те и не по тем причинам, которые называют.
Что оказалось внутри
Тринадцать кодексов. Около пятидесяти двух сочинений, из них уникальных — примерно сорок с лишним; остальное дублируется внутри самой находки или было известно раньше.
Пройдусь по главному.
Евангелие от Фомы, и история про пятьдесят лет слепоты
Кодекс II, второй текст. Сто четырнадцать изречений Иисуса. Без рождения, без чудес, без распятия, без воскресения — только слова. Список логий, каждая начинается формулой «Иисус сказал».
Это самый знаменитый текст Наг-Хаммади, и вокруг его датировки идёт нескончаемая война: одни выводят его к середине II века и считают зависимым от синоптиков, другие тянут ядро к середине I века и видят в нём независимую традицию, чуть ли не свидетеля той самой гипотетической «Q».
Но я хочу рассказать не про это. Я хочу рассказать деталь, от которой пробирает.
Ещё на рубеже XIX–XX веков в Оксиринхе — египетском городе, чья мусорная свалка подарила науке тысячи папирусов, — нашли греческие обрывки. Несколько клочков с изречениями Иисуса. Изречения были странные, незнакомые, на канон не похожие.
Их опубликовали. Их изучали. Их называли «Логии Иисуса» и спорили, откуда они.
И пятьдесят лет никто не знал, что это.
Опознать их удалось только после Наг-Хаммади — когда появился полный коптский текст, и обрывки легли в него, как ключ в замок. Это Евангелие от Фомы, по-гречески, и оно уже лежало у учёных в руках полвека.
Вот тебе, между прочим, точная модель того, как устроено знание. Кусок текста может лежать у тебя на столе, быть прочитанным, переведённым, опубликованным — и оставаться немым, потому что не с чем сопоставить. Прозрение случается не тогда, когда находишь новое. Оно случается, когда появляется рамка, в которой старое становится осмысленным.
Апокриф Иоанна: текст, который старше своего разоблачителя
Апокриф Иоанна — центральный текст сифианского гностицизма. В находке он есть в трёх копиях, плюс четвёртая была известна раньше по Берлинскому папирусу.
Четыре списка. Для древнего текста это очень много. Так копируют то, что реально читают.
Содержание — космогония. Верховное непознаваемое Начало. Плерома, полнота эонов. София, которая совершает ошибку — порождает нечто в одиночку, без согласия партнёра и без ведома Духа. Получается Ялдабаоф — уродливый архонт, львиноголовый змей. Он не знает о том, что было до него, и объявляет себя единственным богом. И вот он-то и творит материальный мир, и он-то и есть бог Ветхого Завета в его самых грозных репликах.
Человек, по этой схеме, — существо, в котором заперта искра из плеромы. И спасение — не прощение грехов. Спасение — гнозис: узнать, где ты и кто тут кто.
А теперь датировка, и она изящна. Около 180 года Ириней Лионский пишет «Против ересей» — обличительный труд, где пересказывает учения, которые считает вредными. И в первой книге он излагает систему, настолько близкую к Апокрифу Иоанна, что совпадение случайным быть не может.
Значит, текст (или его прямой предок) существовал до 180 года. Мы датируем еретическое сочинение по свидетельству того, кто его громил.
Ересиологи, старательно конспектируя врага, законсервировали его для нас. Иначе мы бы и близко не знали, насколько ранние эти идеи.
«Гром. Совершенный Ум» — текст, который никуда не влезает
Кодекс VI, второй текст. И вот это — моё любимое.
Говорит женский голос. От первого лица. И всё, что он о себе говорит, устроено как пара взаимоисключающих утверждений.
Она — первая и последняя. Почитаемая и презираемая. Блудница и святая. Мать и дочь. Та, кого знают все, и та, кого не знает никто. Она велит слушать её и одновременно велит не слушать. Она — тишина и она же — многословие.
Так — страницами. Без сюжета. Без космогонии. Без Ялдабаофа, без Софии, без плеромы, без Иисуса.
В нём нет ничего гностического.
То есть текст лежит в гностической библиотеке, а гностической мифологии в нём ноль. Кто это говорит — неизвестно. Зачем — неизвестно. К какой традиции отнести — спорят, и внятного ответа нет: предлагали и еврейскую Премудрость, и Софию, и Исиду (греческие ареталогии Исиды действительно построены на самопредикациях «я — та, кто…»), и вообще школьное риторическое упражнение.
Я привожу «Гром» тут по одной причине. Он портит схему.
Как только тебе начинает казаться, что ты понял, что такое Наг-Хаммади, — «Гром» напоминает, что в кувшине лежала не доктрина. В кувшине лежала чья-то библиотека. А библиотека — это всегда мешанина. Посмотри на свою полку: там уживается такое, из чего никакой будущий исследователь не выведет связной системы твоих взглядов.
И в подтверждение — самый смешной экспонат находки. В том же Кодексе VI лежит отрывок из «Государства» Платона. Кусок из девятой книги, про многоголовое чудище и человека внутри человека.
Переведён он на коптский отвратительно. Настолько, что специалисты уверены: переводчик не понимал греческого оригинала. Он честно шёл по словам и складывал их в бессмыслицу.
Кто-то очень хотел иметь Платона. Кто-то раздобыл кусок Платона. Кто-то перевёл его как смог — а смог он плохо. И этот кривой перевод переплели вместе с откровениями.
Ни один составитель канона так не поступает. Так поступает человек, собирающий то, что удалось достать.
Почему IV век и почему в земле
Теперь — датировка. И тут у нас есть кое-что железное.
Кодексы переплетены в кожу. Чтобы обложка держала форму, внутрь неё набивали картонаж — склеенную макулатуру. Старые ненужные папирусы. Бумажный мусор.
Реставраторы этот картонаж разобрали.
И оттуда посыпались греческие документы. Не богословие — бытовуха: расписки, счета, деловые бумаги, письма. А деловые бумаги в Египте имеют то бесценное свойство, что в них ставили даты.
В картонаже кодекса VII нашлись документы, датированные 341, 346 и 348 годами.
Дальше арифметика простая. Переплёт не может быть раньше самого позднего клочка в нём. Значит, эти книги сшили не раньше конца 340-х годов IV века.
Это, замечу, один из редчайших случаев, когда древнюю рукопись датируют не по почерку и не по стилю, а фактически по чеку из лавки, забытому в подкладке.
А спрятали — когда? Тут уже гадание. Обычно говорят: вторая половина IV века, вскоре после изготовления.
И вот тут вступает самая известная версия.
Письмо, которое всё объясняет — почти
367 год. Афанасий Александрийский, патриарх, человек, которого пять раз изгоняли и который пять раз возвращался, рассылает по церквям своё тридцать девятое праздничное послание.
Такие письма были рутиной: патриарх сообщал дату Пасхи. Но это письмо оказалось документом эпохи.
В нём Афанасий перечисляет книги, которые следует признавать. И список Нового Завета там — двадцать семь книг. Ровно тех, что стоят в твоей Библии сегодня. Это первый известный нам перечень, совпадающий с итоговым каноном полностью.
А дальше он говорит про остальное — про сочинения, которые называет апокрифами. И говорит о них резко: их сочинили еретики, они лгут о древности, их не должно быть.
Теперь — география, от которой у сторонников версии загораются глаза.
Пахомий — основатель общежительного монашества — устроил свои первые монастыри именно в этих местах. Хенобоскион, где он начинал около 320 года, и большой монастырь Пбоу находятся буквально в нескольких километрах от Джебель эль-Тарифа.
А преемник Пахомия, Феодор, послание Афанасия перевёл на коптский и распорядился хранить в монастыре как руководство.
Собери картину.
Монастырь. Библиотека. Приходит письмо от патриарха: вот это читать, а вот это — ересь, избавьтесь. Монахи смотрят на свои полки. Там стоят книги, которые они любят, по которым молились, которые переписывали. Сжечь рука не поднимается.
И тогда кто-то складывает их в кувшин, относит к скале и закапывает.
Красиво? Невероятно красиво. Настолько, что версия стала стандартом и кочует из книги в книгу.
А теперь — почему она шатается.
Прямых доказательств нет ни одного. Ни надписи, ни колофона, ни свидетельства. Вся конструкция держится на близости монастыря и совпадении дат — то есть на «рядом» и «примерно тогда же».
Дальше — содержание. Апокриф Иоанна называет бога-творца надменным слепцом. Пахомиевские монахи были ортодоксальны до жёсткости, у них был устав, дисциплина и надзор. Как в такой библиотеке годами лежал текст, объявляющий Творца выкидышем Софии? Ответы предлагают разные — от «монахи читали и это, любопытство не порок» до «это был не монастырь». Ни один не доказан.
Дальше — сама логика. Если книги для тебя ересь и патриарх велел от них избавиться — зачем их сохранять? Сжечь проще, дешевле, надёжнее. Закапывают то, что хотят сберечь. А сберегают то, что считают своим.
И наконец: почему в кувшин? Кувшины в Египте — стандартная погребальная тара. Отсюда и альтернатива, о которой я говорил: это не тайник, а захоронение. Книги положили с мёртвым или для мёртвого, как клали всё остальное последние три тысячи лет.
Мне лично последняя версия нравится больше, и вот почему. Она египетская. Она не требует объяснять, что творилось в головах у монахов. Она объясняет самой простой вещью: в этой земле книгу кладут в кувшин и опускают в землю, потому что здесь так делают всегда.
Но я честно говорю: не знаю. И никто не знает.
Есть ли в этих текстах Египет?
Главный вопрос статьи, и я на него отвечу неприятно.
В основной массе — почти нет.
Разбери Апокриф Иоанна на составные части. Верховное непознаваемое Начало, эманации, падение низшей мудрости в материю — это платонизм, точнее среднеплатонизм, живший тогда в Александрии на полную мощность. Ялдабаоф, архонты, семь небес, толкование первых глав Бытия задом наперёд, Адам, Ева, Норея, Сиф — это иудейская экзегеза, вывернутая наизнанку. Имена — семитские. Спаситель, приносящий гнозис, — христианство.
Осирис? Нет. Исида? Нет. Ра, Тот, Маат, Дуат, взвешивание сердца, Око Гора? Нет.
Гностические тексты Наг-Хаммади написаны в Египте, по-египетски — то есть на коптском, — но не про Египет и не из Египта. Александрия была греческим городом с иудейской общиной и мировым перекрёстком идей; произведённое там богословие — грекоязычное и библейское, а вовсе не жреческое-фиванское.
Соблазн велик: раз найдено в Египте — значит, египетское. Не значит. Если через тысячу лет раскопают квартиру в Москве и найдут там переводного Кастанеду, из этого не будет следовать, что Кастанеда — русский автор.
Так что если ты приходил в Наг-Хаммади за тайной египетской традицией — в этом месте я тебя разочаровываю.
А теперь — за то, за чем ты приходил, но не там искал.
Кодекс VI: вот здесь Египет говорит
В том же кодексе, где лежат «Гром» и покалеченный Платон, лежат ещё три текста. И это герметика.
Герметический корпус — не гностика. Это отдельная традиция, и она сама себя объявляет египетской. Её учитель — Гермес Трисмегист, «Трижды Величайший», и это греческое имя египетского Тота. Владыки слова, письма, счёта и меры. Того самого, кто наполнил Око Гора и ведёт протокол на суде.
До 1945 года герметика была известна нам по-гречески и по-латыни. Средневековая Европа, Фичино, Ренессанс, Флоренция — вся эта линия шла через греческие рукописи, привезённые из Византии.
А в кувшине под египетской скалой лежала герметика по-коптски.
«О восьмом и девятом» (Кодекс VI, шестой текст) — до Наг-Хаммади не был известен вообще. Ни в одном языке, ни в одном списке. Это диалог учителя и ученика, и это инструкция по восхождению: как пройти восьмую ступень и девятую. Об этом тексте у меня будет отдельный разговор — он того стоит, там речь про Огдоаду.
«Молитва благодарения» (VI, седьмой) — короткая, и она известна параллельно: почти тот же текст есть в конце латинского «Асклепия» и в греческом магическом папирусе. Три независимых свидетеля одной молитвы, на трёх языках. Такое схождение для античных текстов — большая удача.
И третий: фрагмент «Асклепия».
Плач по Египту
«Асклепий» — герметический диалог, и до 1945 года он был у нас только в латинском переводе. Коптский текст Наг-Хаммади — независимая версия, местами с другими чтениями. Уже одно это ценно.
Но дело не в текстологии. Дело в том, что там сказано.
В «Асклепии» есть пассаж, который называют «Плачем» или «Апокалипсисом Асклепия». Гермес говорит Асклепию о будущем.
Он говорит: настанет время, когда покажется, что египтяне напрасно чтили божество со всем своим благочестием. Боги уйдут с земли обратно на небо. Египет — земля, которая была храмом всего мира, — опустеет. Святыни наполнятся мёртвыми. Тот, кто станет молиться, будет казаться безумцем. Египет станет вдовой.
Датировка этого куска обсуждается — предполагают II–III века, а может, и позже; кто-то видит здесь реакцию на христианизацию, кто-то — более раннюю тревогу.
И вот теперь сложи всё.
Текст, оплакивающий уход богов из Египта, лежал в кувшине, в египетской земле, у египетской скалы, переведённый на египетский язык, — и пролежал там тысячу шестьсот лет. Всё то время, пока пророчество исполнялось буквально: храмы стояли пустые, иероглифы забыли читать, последний известный нам иероглифический текст вырезали в Филе в 394 году, и никто больше не понимал, что там написано, — до Шампольона.
Кто-то в четвёртом веке взял этот плач и положил в землю той страны, о которой плач написан.
Мне не нужно достраивать здесь мистику. Факт сам по себе тяжелее любой достройки.
Что из этого следует практику
Первое. Наг-Хаммади — не «тайное учение Египта». Если ты ищешь египетскую традицию, тебе к Текстам Пирамид, Текстам Саркофагов, храмовым надписям, магическим папирусам. Гностическая часть библиотеки — про другое: про плерому, Софию и Ялдабаофа, и корни у неё греко-иудейские.
Второе. Но герметическая часть — прямая связь. Не «влияние», не «параллель»: тексты Тота, на языке Тота, в земле Тота. Если ты работаешь с египетской традицией и никогда не открывал «О восьмом и девятом» — открой.
Третье, и это главное. Обрати внимание на то, как сохранилось знание. Не через непрерывную линию посвящений. Не через тайное братство, передающее факел. Всё, что у нас есть, дошло через:
- еретика, чью систему записал обличитель, чтобы её опровергнуть;
- обрывки на городской свалке, которые полвека лежали неопознанными;
- расписку торговца, забытую в подкладке переплёта;
- кувшин, который вскрыл человек, надеявшийся на золото;
- и мать, которая половину сожгла.
Ни одна из этих линий не была задумана как передача. Все они — случайности, мусор, ошибки и алчность.
Из этого я делаю вывод, который для меня давно перестал быть теоретическим.
Традиция не передаётся тайно. Традиция выживает грязно.
Если ты ждёшь, что тебе достанется чистая линия, полный корпус, неповреждённый текст и учитель с ключами, — не достанется. Никому не досталось. У нас есть кусок Платона в плохом переводе, обгорелые края и текст, чей автор неизвестен и чья принадлежность спорна.
И этого хватило, чтобы перевернуть представление о раннем христианстве.
Что она сожгла
Я возвращаюсь к печи.
Меня в этой истории держит не сюжет про кровную месть — тем более что он, похоже, наполовину фольклор. Меня держит печь.
Полторы тысячи лет книги лежали в кувшине. Пережили падение империи, приход ислама, забвение языка, на котором написаны, все войны и всех султанов. Их не тронули ни время, ни песок.
А потом их выкопали — и первое, что с ними сделала цивилизация, вернувшая их себе, — сунула в огонь на растопку.
Не по злобе. Не по цензуре. Просто в доме было холодно и надо было испечь хлеб.
Так и гибнет почти всё. Не в кострах инквизиции — они, если честно, сожгли ничтожно мало. Всё гибнет в бытовой печи, потому что бумага хорошо горит, а хлеб нужен сегодня.
То, что у тебя сейчас есть, дошло не потому, что кто-то героически берёг. Оно дошло потому, что до него не дотянулись раньше, чем поняли, что это.
Держи это в голове, когда в следующий раз соберёшься сказать, что традиция утрачена.
Она не утрачена. Она в печке. Всегда была.