Слово «некромантия» сегодня понимают буквально: работа с мёртвыми. В XV веке оно значило другое — вызов духов вообще, и почти всегда духов, которых церковь называла демонами. Пока этот сдвиг не учтён, состав мюнхенской тетради выглядит нелепо: книга некроманта, в которой покойники почти не встречаются.

Как греческое слово стало латинским ярлыком

Исходное nekromanteia — гадание через умерших, вызывание тени ради ответа. Латинские авторы раннего средневековья держали это значение: некроманты у них те, кто поднимает мёртвых, чтобы допросить. Значение узкое и почтенно древнее.

Дальше происходит порча слова, и происходит она через написание. В латыни высокого средневековья закрепляется форма nigromantia. Первый слог перестал что-либо значить для писца, зато напрашивалось знакомое niger — «чёрный». Из «гадания по мёртвым» получилось «чёрное гадание», «чёрное искусство». Как только слово переосмыслено, оно расширяется: под него подходит любая операция с духами, безразлично, кто эти духи и где они обитают.

К XV веку nigromantia — это ярлык, покрывающий вызов демона в круг, гадание в зеркале, привороты через духа, образную магию, изгнание кладов и всё, что делается через посредство невидимой службы. Мёртвые остаются в этом поле частным случаем, причём редким.

Что показывает состав тетради

CLM 849 — прямая проверка этого утверждения. Разложи опыты по мишеням, и увидишь: пиры, кони и замки, гадание через отрока, привороты и ссоры, милость господина, поиск вора, порча и убийство. Допрос покойника — есть, но занимает несопоставимо меньше места, чем занимал бы, будь слово понято буквально.

Адресат почти везде один: дух. Он вызывается в фигуру или в носитель, ему предъявляют имена, его связывают, у него требуют службы, его отпускают. Умерший, когда он появляется, тоже поднимается не сам по себе, а через духа, который его показывает или им движет. Это принципиально: даже в опыте с мертвецом оператор работает не с покойником, а с силой, которая покойником распоряжается.

Как называл своё дело сам оператор

Разница между тем, как некромантию называли обвинители, и тем, как её называл практик, — самая полезная деталь во всей теме.

Обвинительная сторона говорила: idolatria, идолослужение; superstitio, суеверие; maleficium, злодеяние; haeresis, ересь, если удавалось доказать поклонение. Парижский богословский факультет в конце XIV века осудил магические искусства целым списком статей, и главный аргумент был не в том, что магия не работает, а в том, что она работает через договор с демоном, явный или подразумеваемый. Эта конструкция — договор — держится в церковном праве и переходит в судебную практику.

Практик говорил иначе. В его тетради стоят слова experimentum (опыт), ars (искусство, ремесло), opus (работа). Духи у него не предметы поклонения, а подчинённые силы, которых coniuro и exorcizo — «заклинаю», «изгоняю»: те же глаголы, которыми священник в требнике повелевает нечистому. Оператор считал, что не служит демонам, а командует ими правом крещёного христианина. Это не отговорка на случай суда, а его действительная картина мира; как она устроена, разобрано в статье о христианской рамке.

Некромант и ведьма — не одно и то же

XV век — время, когда складывается стереотип ведьмы: шабаш, полёт, пакт, вредительство, женское по преимуществу. Трактаты 1430-х годов начинают лепить этот образ, а к концу столетия он получает свод, по которому будут судить.

Некромант к этому образу не сводится. Он мужчина, он грамотен, он клирик или около того, его орудие — латинский текст и литургический предмет, его чин требует поста, исповеди и мессы. Он не летает и не собирается ни на какие сборища. Судебная логика их сближала — обоих подводили под договор с дьяволом, — но практики это два разных ремесла с разными носителями, и путать их не надо. Учёная некромантия старше ведовской паники и переживёт её.

Отсюда важное следствие для чтения источников. Протокол допроса показывает, что следствие хотело услышать. Тетрадь показывает, что оператор делал. Расхождение между этими двумя картинами велико, и в русской традиции с записями о чернокнижии и отречении наблюдается ровно то же самое.

Что оператор считал возможным

Ещё одна поправка к расхожему представлению. Некромант XV века не считал, что творит чудеса собственной силой. Его схема трёхчастная:

В этой схеме нет «личной силы» и нет накопления энергии. Есть право и есть процедура. Поэтому чистота оператора, число дней поста, исповедь и точность формулы для него — не украшение, а условие законности требования: грязный и неисповеданный не имеет права говорить от имени, которым говорит.

Формула под эту задачу, выстроенная по канону книги:

Не своей силой зову и не своим именем повелеваю. Именем Того, Кто дал власть попирать змею и скорпиона, — я, крещёный водою и духом, стою в черте и требую. Придите, поставленные над делом сим. Не прошу вас, не кланяюсь вам, не приношу вам ничего: требую по праву, которого вы не отнимете. Явитесь тихо, отвечайте прямо, служите скоро. А когда отпущу — идите, и да не будет вам ни власти, ни пути, ни голоса против меня и против того, кто со мною. Аминь.

Почему различие важно на практике

Три следствия.

  1. Не ищи в тетради работы с предками и покойниками. Её там почти нет. Если тебе нужна линия обращения к умершим, она лежит в другом месте традиции, и мюнхенский материал тут даст мало.
  2. Читай «некромантию» как «чин вызова». Тогда состав сборника перестаёт выглядеть случайным: он весь про одно — как позвать, как удержать, как заставить сделать и как отпустить.
  3. Не переноси на XV век позднюю рамку. Ни семидесяти двух духов с рангами, ни ключей с печатями, ни «работы с демоном как с внутренней фигурой» здесь нет. Всё это моложе, и часть — намного, вплоть до конца XIX века.

Слово продолжало жить и после. В печатных книгах XVI–XVII веков nigromantia окончательно превращается в общее название запретного искусства, а в народном употреблении — просто в «чёрную книгу». Русское чернокнижие в этом смысле — точный перевод латинского недоразумения: чёрным искусство назвали не за цвет намерения, а за испорченный первый слог.