Триста лет подряд в европейской аптеке можно было купить человека. Он стоял на полке в ряду прочих снадобий, в банке с латинской надписью mumia, — тёмный смолистый порошок, который отпускали от ушибов, переломов, кровохарканья, эпилепсии, чумы и укусов змей. Его прописывали короли своим врачам и врачи королям. Франциск I носил мешочек с ним при себе постоянно, вместе с ревенем, — на всякий случай. Немецкая фирма Merck держала «mumia vera aegyptiaca» в каталоге ещё в 1908 году, по двенадцать золотых марок за килограмм.
Это не курьёз и не байка. Это была нормальная медицина — та самая, которую преподавали в университетах.
Историю про то, как европейцы триста лет ели египетских мёртвых, обычно рассказывают как готическую страшилку с моралью «вот какие они были дикие». Мне интереснее другое. Вся эта индустрия выросла из ошибки перевода — из одного персидского слова, понятого не так. Самое страшное в ней — вовсе не египетская часть. И у меня, как у человека, работающего с мёртвыми, есть здесь позиция, и она не та, которую от меня обычно ждут.
Слово, из которого всё выросло
Начинать надо с языка, потому что вся конструкция стоит на нём.
Персидское mūm значит «воск». От него — mūmiyā, слово, обозначавшее природный битум, горную смолу: чёрное вязкое вещество, вытекающее из трещин в скалах. Главный источник находился в Персии, в районе Дарабгерда, и добыча там была под царским контролем. Это настоящая мумиё-мумия: минеральное сырьё, никакого отношения к трупам не имеющее.
Как лекарство битум описан задолго до всякой путаницы. Диоскорид в I веке говорит о писсасфальте, Плиний — о битуме; арабские врачи — ар-Рази, Ибн Сина, позже Ибн аль-Байтар — дают mūmiyā подробные показания: переломы, ушибы, нарывы, паралич, отравления, падучая. Средство считалось первоклассным и стоило соответственно.
Дальше — точка перелома. Египетские мумии на разрезе чёрные и смолистые: тела пропитывали смолами и маслами, и за тысячелетия это окислилось в чёрную ломкую массу. Человек, знающий, что чёрная горная смола лечит, и видящий чёрную смолистую массу внутри древнего трупа, делает очевидный вывод: вот же оно, и его тут много.
Момент, когда вывод сделан, зафиксирован. Абд аль-Латиф аль-Багдади, врач и путешественник, около 1200 года описывает Египет и между делом сообщает: местные добывают из мумий чёрное вещество и продают как mūmiyā, оно дёшево, и он сам купил три головы. Три головы. Спокойным тоном, в ряду прочих хозяйственных заметок.
И вот кульминация этой языковой истории, ради которой её и стоит рассказывать. Наше слово «мумия» — для забальзамированного тела — происходит от названия лекарства. Не наоборот. Труп получил имя по веществу, которое в нём ошибочно предполагали. Египтяне называли своих забальзамированных саху — «преображённое тело». Мы называем их по аптечному прейскуранту.
Через латинские переводы арабских медицинских трудов — Герард Кремонский, XII век — mumia входит в европейскую фармакопею. К XVI веку она в каждой уважающей себя аптеке.
Три века торговли
Спрос породил предложение, предложение породило подделку — обычный цикл.
Настоящих древних мумий на всю Европу не хватало, а брали много. Египетские власти пытались контролировать вывоз, но контролировали плохо. И началось производство. Свидетельство здесь есть первоклассное: Ги де ла Фонтен, врач короля Наварры, в 1564 году приехал в Александрию и попросил показать ему источник товара. Еврейский торговец отвёл его на склад, где лежали тела — рабов, погонщиков верблюдов, казнённых, умерших от чего попало, — высушенные, обмазанные смолой и упакованные под древность. Торговец, по рассказу де ла Фонтена, откровенно потешался: христиане так брезгливы, а сами едят это.
Отчёт де ла Фонтена подхватил Амбруаз Паре — первый хирург своего века, человек, который вернул в европейскую хирургию перевязку сосудов вместо прижигания раскалённым железом. В своём «Рассуждении о мумии» (1582) он разносит средство в клочья, и разносит с позиции практика: он прописывал mumia сотню раз, и единственное, чего добился, — рвота и боль в желудке у пациентов. Паре называет это гнусным снадобьем и требует изгнать его из аптек.
Его не послушали. Мумию продавали ещё двести с лишним лет — с подробными наукообразными классификациями: mumia vera aegyptiaca, настоящая египетская, высший сорт; сорта помельче — из тел, высушенных в песке; и совсем низовые категории для тех, кто не может себе позволить фараона. Сэр Томас Браун подвёл итог в «Погребении в урнах» (1658) фразой, которую с тех пор цитируют все: «Мицраим лечит раны, а фараон продаётся на бальзамы».
Вторая ветка, которая много хуже
А теперь про то, что в этой истории по-настоящему скверно, — и это не Египет.
Парацельс пересобрал понятие целиком. Мумия, по его учению, — не битум и вообще не про древность. Мумия — это носитель жизненной силы, бальзам, застрявший в теле, из которого жизнь вышла внезапно и насильственно. Логика такая: если человек умер от болезни, сила его истощилась; если здорового молодого мужчину повесили — сила осталась в теле вся, ей просто некуда деться. Значит, лечебен именно такой труп.
Из этого следовало прямое производственное задание. Его записал ученик Парацельса Освальд Кролль в «Basilica Chymica» (1609), и рецепт стоит знать дословно по смыслу: взять тело рыжего мужчины лет двадцати четырёх, казнённого — повешенного, колесованного или посаженного на кол; выдержать сутки под солнцем и луной; нарезать кусками, пересыпать миррой и алоэ, вымочить в винном спирте, высушить.
Рядом развернулась вся остальная трупная фармация. Человеческий жир — axungia hominis, «жир бедного грешника», — вытапливали палачи и продавали от подагры; в немецком городе палач имел с этого законный дополнительный доход. Череп казнённого шёл на порошок от падучей. Usnea — мох с черепа непогребённого висельника — считался лучшим средством от кровотечений именно потому, что вырос на непогребённом.
Заметь, что произошло. Египетская мумия — это трёхтысячелетний труп, чей культ прервался за две тысячи лет до того, чьё имя не помнит никто, включая его самого. Парацельсианская мумия — это тело человека, умершего вчера, насильственно, в ужасе, специально отобранное по признаку максимальной остаточной силы.
Первое — мародёрство. Второе — некромантия в самом точном смысле слова, поставленная на поток, легальная, с рецептом в учебнике и палачом в роли поставщика.
Второй слой: что такое тело в египетской системе
Чтобы понимать, чем это было, надо понимать, чем является тело. Вся мумификация построена на одной задаче: тело — якорь Ка. Ка, двойник, витальная матрица человека, не уходит с Ба в Дуат — он остаётся при теле и при месте. Гробница — дом с адресом, тело в ней — точка привязки, стела и изображения — приёмник приношений. Ба, подвижная душа, летает и возвращается, но возвращаться она должна к чему-то опознаваемому. Отсюда весь ритуал: сохранить черты, сохранить целостность, сохранить имя рядом с телом.
Отсюда же отверзание уст — «упет-ра», ключевой обряд похорон, когда мумии теслом касаются рта, возвращая ей способность дышать, есть и говорить. Без этого саху — просто высушенное мясо. С этим — работающий узел.
Значит: разрушение мумии — это разрушение сборки. Не «оскорбление праха», а поломка конкретного устройства. Ка лишается якоря. Дальше два исхода. Либо Ка, лишённый и питания, и привязки, рассеивается — что, по-хорошему, и есть окончательная смерть, та самая вторая смерть, которой в египетских текстах боятся куда сильнее первой. Либо, если что-то ещё держит его здесь — незакрытое дело, сильная привязка, свежесть, — он остаётся без дома, и тогда получается Мут: голодный контур, отрезанный от источника питания и ищущий, откуда взять.
Теперь приложим это к аптеке.
Египетские мумии, которые везли в Европу в XVI веке. Честный ответ практика: там, скорее всего, никого не было. Заупокойный культ этих людей прервался в античности, имена были потеряны, приношения не совершались две тысячи лет. Сборка, лишённая питания и Рен на такой срок, не сохраняется — она распадается сама, задолго до того, как её погрузят на корабль. Растирая в ступке трёхтысячелетнего фиванца, аптекарь не убивал никого. Он перемалывал пустой дом.
Я знаю, что это не тот ответ, которого ждут от жреца. Но пугать я не подряжался, а врать тем более. Основная масса египетского мумийного товара была именно материалом — жутким по виду, безопасным по сути.
Однако из этого следуют три вещи, и все три важные.
Первое: не всегда. Мумия мумии рознь. Бывали погребения с непрерывной памятью, бывали тела, вокруг которых что-то держалось. Правило «скорее всего пусто» — статистика, а не гарантия, и в работе на статистику не опираются.
Второе: Иб оператора. Разрушение сборки может ничего не сделать мёртвому — и при этом сделать много с живым. Аптекарь, триста раз растёрший человека в порошок, каждый раз совершал акт, в котором мёртвый переставал быть кем-то и становился чем-то. Это не «карма» и не месть. Это то, что человек делает со своим Иб — с сердцем, которое, по египетской системе, есть орган и памяти, и решения, и которое на суде будет говорить за него само. Иб записывает не результат, а действие. С мёртвым не случилось ничего. С живым случилось всё.
Третье, и главное: парацельсианская ветка — это совсем другой разговор. Тело человека, повешенного сутки назад, — это работающий якорь свежего Ка. Ритуалов перехода над ним никто не совершал, тело не собрано, имя не названо, погребения нет. Дальше его режут на части и распределяют по аптекам страны. Это не «перемолотый пустой дом» — это разрыв сборки на живом материале, сделанный намеренно и именно ради того, чтобы взять оставшуюся в ней силу. Здесь всё сходится в худшей возможной точке: насильственная смерть, отсутствие погребения, расчленение, рассеивание частей и прямое намерение потребить витальный остаток.
И вот это описание, если убрать из него аптечную латынь, — точное описание того, что в любой традиции называется одним словом. Европа занималась этим легально, по учебнику, три века. Египетские мумии в этой истории — почти невинный эпизод.
Что с этим делает практик
Не работай с мёртвым, чьё имя не можешь назвать
Это правило простое и без исключений. Без Рен ты не можешь обратиться — а если ты не можешь обратиться, ты можешь только использовать. Третьего варианта нет. Безымянные человеческие останки в работе — это гарантированно позиция потребителя, независимо от того, как ты её себе объясняешь.
Следствия не абстрактные, потому что рынок жив. Фрагменты мумийного бинта, «бусина с мумии», кусочки картонажа продаются на антикварных площадках прямо сейчас. Человеческие кости из вскрытых захоронений и медицинских коллекций продаются на маркетплейсах, и их покупают для алтарей. Земля с могилы идёт пакетиками. Всё это — обращение с безымянным мёртвым в позиции потребителя.
Мой ответ: не покупаю и не беру. Не из брезгливости и не из страха, что «прилетит», — а потому, что не могу назвать имя, а значит, не могу построить отношения. Могу только пользоваться.
Если такое уже есть на руках
Досталось по наследству, куплено по молодости, привезено кем-то — бывает. Порядок действий:
- Установить, что это. Реальные человеческие останки или нет. Большая часть «мумийного» на рынке — подделка; это хорошая новость, и проверять надо первым делом.
- Попытаться назвать. Есть ли хоть какая-то привязка — происхождение, коллекция, документ. Если имя восстановимо — восстанови. Это меняет всё.
- Не использовать. Пока не решил, что это, — не ставь на алтарь, не носи, не включай в работу.
- Вернуть земле. Не выбросить и не сжечь — закопать, целиком, в земле, с водой, произнеся обращение: не знаю твоего имени, не имею права тебя держать, отпускаю. И место оставить в покое. Это не мистика. Это единственная доступная форма закрытия там, где нормальное погребение уже невозможно.
Проверяй направление отношений
Общий тест, который годится далеко за пределами этой темы. В любом деле с мёртвыми задай один вопрос: я даю или беру?
Приношение, поминание, произнесение имени, уборка могилы — даю. Взятие праха, использование останков, вызов «на разговор» без приношения, работа с безымянным материалом — беру. Ветка «беру» — это и есть то, что на сайте называется путём Левой Руки в его самом честном виде, и она работает; проблема не в том, что она не работает. Проблема в том, что берущий всегда в итоге платит сам, потому что кроме себя платить некому.
Европейский аптекарь XVII века этого вопроса себе не задавал. У него на банке была латинская надпись, и латинская надпись отвечала за всё.
Итог
Три века европейской медицины держались на слове, понятом неверно: персидский воск превратился в горную смолу, горная смола — в чёрное вещество из трупа, чёрное вещество — в самого трупа. Круг замкнулся, и в аптеках оказались люди.
Египетская часть этой истории почти безобидна: перемалывали пустые дома. Настоящая цена была уплачена в Европе — на эшафотах, где палач подрабатывал поставщиком сырья, и в лабораториях, где рыжего двадцатичетырёхлетнего казнённого пересыпали миррой по рецепту из напечатанной книги.
А тот, кто это ел, оставался в полной уверенности, что занимается наукой. Собственно, он ею и занимался. Это и есть самая неприятная часть.