В центре Рима есть улица, названная в честь ноги. Виа дель Пье ди Мармо — «улица Мраморной Ступни». Ступня там действительно лежит: полтора метра мрамора, обутая в сандалию, стоит себе на углу у стены, мимо ходят туристы с кофе. Это всё, что осталось от колоссальной статуи Исиды, стоявшей в её римском храме.
Неподалёку, у Санта-Мария сопра Минерва, слоник Бернини держит на спине египетский обелиск. Ещё один обелиск торчит перед Пантеоном — на нём картуш Рамсеса II. Третий, самый знаменитый, стоит посреди пьяцца Навона. Все они когда-то стояли в одном месте: в святилище Исиды на Марсовом поле.
Теперь сложи даты. В 30 году до нашей эры Октавиан входит в Александрию, Клеопатра умирает, Египет становится римской провинцией — личным имуществом принцепса. Победа полная и окончательная.
Через семьдесят лет египетская богиня имеет в Риме государственный храм. Через сто двадцать — император перестраивает ей святилище с невиданной роскошью и свозит туда обелиски прямо из Египта. Ещё через двести — её праздник стоит в официальном римском календаре, а римские матроны в белом льне идут по улицам с трещотками.
Рим завоевал Египет. Египет занял Рим. Как это вышло — история куда более странная, чем «религиозный синкретизм», и в ней есть всё: суды, сны, топор в руках консула, распятые жрецы, шестилетний мальчик и император, спасшийся благодаря льняной рубахе.
Богиня, которую привезли в чемодане
Начинать надо не с Рима. Начинать надо с Делоса — крошечного каменистого острова в Эгейском море, где был крупнейший в Средиземноморье рынок рабов и порт, через который шло всё.
Там, на склоне, стоит небольшое святилище — археологи называют его Серапейон А. И при нём сохранилась стела с надписью примерно 200 года до нашей эры, которую стоит пересказать целиком, потому что это лучший из известных мне документов о том, как на самом деле распространяются культы.
Текст рассказывает историю в трёх поколениях. Жрец по имени Аполлоний приехал из Мемфиса — привёз бога с собой. Просто привёз. Служил ему как умел, в наёмном помещении. Умер. Дело перешло к сыну, потом к внуку, тоже Аполлонию. Три поколения египетской семьи держали своего бога в съёмной комнате на чужом острове.
И вот бог является третьему Аполлонию во сне и говорит: хватит, построй мне настоящий храм. Аполлоний отвечает — а денег нет. Бог говорит: будет земля, будет храм, я укажу место.
Землю нашли. Храм начали строить. И тут — суд. Местные подали иск: неизвестно кто строит неизвестно что неизвестно какому богу. Дело дошло до разбирательства.
По версии стелы, на суде произошло следующее: противники онемели. Просто не смогли говорить. Бог связал им языки, и дело развалилось.
Читай эту надпись как хочешь — как чудо, как удачную юридическую комбинацию, как рекламу. Но факт остаётся: культ пришёл в греческий мир не с армией, не с посольством, не по указу. Его привёз в личном багаже один эмигрант из Мемфиса, а закрепился он через сон, суд и семейное упорство трёх поколений.
Так это работало везде. Египетские боги ехали в Средиземноморье в котомках моряков, торговцев, вольноотпущенников и рабов. Не сверху. Снизу.
Первый плацдарм в Италии
В Италию Исида и Серапис заходят с той же стороны — с воды.
Самое раннее твёрдое свидетельство — надпись из Путеол, главного торгового порта Кампании, 105 год до нашей эры. Это скучнейший строительный документ: условия подряда на постройку стены, с указанием ориентиров. И среди ориентиров упомянут храм Сераписа.
Осознай, что это значит. За семьдесят пять лет до того, как Рим завоевал Египет, в итальянском порту уже стоит египетский храм — настолько привычный и общеизвестный, что его используют как адресную привязку в договоре подряда. «От угла храма Сераписа».
Порт — вот вход. Матросы, грузчики, торговцы зерном, вольноотпущенники, рабы из Александрии. Египетский хлеб шёл в Италию кораблями, и вместе с зерном плыли боги.
А дальше — Помпеи, и там документ, ради которого стоило раскопать весь город.
Храм Исиды в Помпеях — один из лучше всего сохранившихся античных храмов вообще: его засыпало в 79 году, откопали в 1764-м, и он произвёл на Европу такое впечатление, что Моцарт, побывавший там подростком, потом написал «Волшебную флейту» с её египетскими жрецами.
Так вот, надпись над входом. Она сообщает, что храм, разрушенный землетрясением, восстановил на свои средства Нумерий Попидий Цельсин, и что городской совет за это принял его в своё сословие бесплатно.
Цельсину было шесть лет.
Разберём эту прелесть. Шестилетний мальчик, разумеется, не восстанавливал храм. Платил его отец — Нумерий Попидий Амплиат, человек богатый и человек вольноотпущенник. Бывший раб. По римскому праву он сам в городской совет войти не мог никогда, ни за какие деньги: происхождение. А сын, рождённый уже свободным, мог — но только если найдётся повод.
И повод нашли. Отец оплатил восстановление храма Исиды, оформил это как дар от имени шестилетнего сына, и декурионы приняли ребёнка в сословие. Даром, как сказано в надписи.
Вот тебе вся социология культа Исиды на одной каменной плите. Богиня, которую не пускали в приличное общество, стала лестницей для человека, которого туда не пускали тоже. Они нашли друг друга.
Пять раз ломали алтари
Потому что Рим сопротивлялся. И сопротивлялся всерьёз.
Сенат Республики выносил постановления о разрушении святилищ Исиды и Сераписа раз за разом: 58 год до н. э., 53-й, 50-й, 48-й — и это только то, что зафиксировано. Алтари сносили. Частные капеллы ломали. Через несколько лет всё отстраивалось заново.
Лучшая сцена — 50 год до нашей эры. Сенат постановил снести святилище. И — не нашлось рабочего, который согласился бы поднять на него руку. Ни одного. Никто не хотел. Тогда консул Луций Эмилий Павел взял топор сам и первым ударил в двери.
Остановись на этом кадре. Высшее должностное лицо Римской республики стоит с топором перед храмом, потому что все остальные боятся. Это картина не силы. Это картина того, как государство обнаруживает, что его собственные люди уже не на его стороне.
Почему такая ненависть? Причин несколько, и все они, по сути, про политику.
Во-первых, чужое. Римская религия была религией гражданской: боги города, обряды предков, жрецы из сенаторских семей. Культ, который человек выбирает себе сам, по личному желанию, — это по римским понятиям не благочестие, а суеверие, superstitio. Плохое слово.
Во-вторых, неконтролируемое. Египетские святилища собирали людей помимо государственной структуры: посвящённые, коллегии, ночные собрания. В эпоху гражданских войн любая сеть, которую не контролируешь, — потенциальный заговор.
В-третьих, не те люди. Рабы, вольноотпущенники, женщины, чужаки, беднота. Публика, которую сенату видеть организованной не хотелось совсем.
И в-четвёртых — Клеопатра. С 30-х годов до н. э. Исида напрямую ассоциировалась с египетской царицей, которая объявляла себя «Новой Исидой» и являлась народу в её облачении. Октавианова пропаганда сделала из Клеопатры образ восточной угрозы, и её богиня попала под раздачу автоматически.
Поэтому Август, победив, культ прижал: в 28 году до н. э. запретил египетские обряды внутри священной границы города. Агриппа в 21-м расширил запрет на милю за черту. Это не искоренение — это зонирование. Хочешь Исиду — иди за черту. И люди шли за черту.
Скандал с Анубисом
При Тиберии произошла история, из-за которой культ едва не прикрыли навсегда. Её рассказывает Иосиф Флавий, и звучит она как сюжет для плохого сериала.
Римский всадник по имени Деций Мунд домогался знатной матроны Паулины — женщины замужней, богатой и добродетельной. Получил отказ. Предлагал деньги — отказ.
Тогда через вольноотпущенницу он подкупил жрецов храма Исиды. Жрецы пришли к Паулине и сообщили ей радостную весть: бог Анубис воспылал к ней любовью и приглашает провести с ним ночь в храме. Муж — благочестивый человек — счёл это великой честью и сам жену туда отвёл.
Ночью в тёмном святилище к Паулине пришёл Анубис. Наутро она вернулась домой и всем рассказывала о божественной милости.
Через несколько дней Мунд встретил её и, не сдержавшись, объяснил, кто именно был в маске.
Дальше — реакция власти. Тиберий провёл расследование. Жрецов распяли. Вольноотпущенницу — тоже. Храм разрушили, статую Исиды бросили в Тибр. Самого Мунда — всего лишь выслали: он-де действовал по страсти.
Год — 19-й нашей эры. И тем же указом из Рима выслали четыре тысячи человек в Сардинию.
Что здесь важно для нас — не мораль истории, а её механика. Обрати внимание: всё это сработало. Знатная римлянка поверила, что египетский бог с шакальей головой пожелал её лично. Муж поверил и счёл честью. Значит, к 19 году нашей эры представление о том, что бог может явиться к тебе лично и вступить с тобой в отношения, было в Риме уже настолько привычным, что на нём можно было построить мошенничество.
Мошенничество — вообще отличный индикатор. Никто не станет подделывать то, во что не верят.
И вторая деталь, поменьше: жрецы взяли деньги. Культ был живой, массовый и в этом смысле совершенно человеческий: в нём были святые и были продажные. Как везде.
Император, спасшийся в льняной рубахе
А потом всё перевернулось.
Калигула — по общему мнению исследователей, именно при нём, около 38 года, на Марсовом поле возникает Исеум Кампенсе, большое государственное святилище Исиды в самом Риме. Не за чертой. Внутри. То, что республика ломала топором восемьдесят лет, стало официальным.
Веспасиан и Тит в 71 году, накануне триумфа над Иудеей, провели ночь в Исеуме. Это не благочестивая мелочь: перед главной церемонией римского государства двое императоров ночуют в египетском храме. Веспасиан вообще был с этими богами на короткой ноге — в Александрии, по рассказу Тацита, он исцелил слепого и увечного в Серапейоне, и это стало частью его легитимации. Человеку, взявшему власть в гражданской войне без всякого права, срочно требовались боги, которые его признают. Египетские — признали.
Но лучшая история — Домициан.
В декабре 69 года, во время уличных боёв за Рим, дворец на Капитолии горит, сторонников Веспасиана режут. Его восемнадцатилетний сын Домициан оказывается в осаждённом здании. И выбирается — переодевшись жрецом Исиды. Льняная рубаха, бритая голова, толпа. Он смешался с исиаками и ушёл.
Через двенадцать лет он станет императором. И в 80 году, когда Исеум Кампенсе выгорит при большом пожаре, Домициан отстроит его так, как не строил никто: свезёт настоящие египетские обелиски, статуи, сфинксов, львов. Часть — вывезенную из Египта, часть — сделанную в Риме по египетским образцам, с иероглифами, которые резали римские камнерезы.
Император, обязанный жизнью льняной рубахе жреца, вернул долг в граните.
И вот тут — самое любопытное. Обелиски, которые сегодня стоят по всему центру Рима, — у Пантеона, на Навоне, на слонике Бернини — это его. Христианские папы Возрождения растащили их по своим площадям, увенчали крестами и поставили как памятники торжеству веры. Они и не подозревали, что переставляют мебель из храма Исиды.
Чем она брала
Теперь главный вопрос: почему? Что такого было у египетской богини, чего не было у Юпитера Капитолийского?
Она отвечала лично. Римская государственная религия — это контракт общины с богами: город приносит жертвы, боги дают городу удачу. Прекрасно устроено — и в этой конструкции нет тебя. Ты участвуешь как единица населения. А Исида говорила с человеком. К ней шли со своим: с болезнью, с бесплодием, с морем, с горем. И она отзывалась — снами, знаками, исцелениями. У её храмов вели записи чудес.
Она обещала посмертие. Не тень в асфоделевых лугах, не тусклое существование манов — а спасение и продолжение. Посвящённый получал не веру в это, а опыт: инициацию, в которой умирал и возвращался. Об этом есть одно-единственное описание изнутри, оставленное Апулеем, и о нём стоит говорить отдельно.
Она пускала всех. Женщин — не как зрительниц, а как посвящённых и жриц. Рабов. Вольноотпущенников. Чужаков. В городе, где твоё место в храме определялось происхождением, это была чуть ли не единственная дверь, открытая для всех.
Она позволяла чувствовать. Римская обрядность требовала точности: формула, произнесённая с ошибкой, аннулировала весь обряд, и его начинали заново. Никакого экстаза, никаких слёз. А в исиакском году был плач по Осирису — многодневное всенародное горе с воплями, а затем обретение и ликование. Людям дали право рыдать и радоваться вслух, вместе, легально. Не надо недооценивать этот пункт: он, возможно, главный.
И она была одна. В её гимнах-ареталогиях, которые находят по всему Средиземноморью — на Кимах, Иосе, в Маронее, — она говорит от первого лица: я — Исида, владычица всякой земли; я дала людям законы; я разделила небо и землю; я установила язык; я сильнее судьбы, и судьба мне подвластна. Все прочие богини — это тоже я, только под другими именами.
Вот это — обещание, от которого невозможно отмахнуться. Я сильнее судьбы. Римлянин, живший под властью Фортуны и рока, слышал здесь то, чего не слышал больше нигде.
Над чем смеялись поэты
Странная вещь: лучше всего повседневную жизнь культа описали не его сторонники, а те, кто над ним издевался. Римские поэты оставили нам живые сцены именно потому, что им это мешало.
Начнём с элегиков. У Проперция есть цикл жалоб на возлюбленную Кинфию — и одна из бед влюблённого в том, что Исида отнимает у него женщину. Богиня требует воздержания, и Кинфия уходит в целомудрие на положенные ночи. Поэт бесится и совершенно открыто желает египетской богине всяческого зла. Тибулл в такой же ситуации: его Делия сидит в белом, с распущенными волосами, при храме, и он ничего не может с этим сделать.
Смешно, но посмотри, что тут на самом деле. Римская женщина имеет законную причину сказать мужчине «нет» — и причина эта не от отца, не от мужа, а от богини. Периоды ритуальной чистоты, ночные бдения, служба при храме. У неё появляется своя территория, куда он не входит. Отсюда и ярость поэтов: они прекрасно чувствуют, что тут не благочестие, тут автономия.
Ювенал в шестой сатире издевается злее. Матрона, повинуясь Исиде, среди зимы разбивает лёд в Тибре и лезет в воду. Ползёт на окровавленных коленях через Марсово поле. Готова отправиться в Египет за водой из Нила, чтобы окропить храм. Ювенал перечисляет это как безумие — а мы читаем и видим человека, который готов на всё. Такой готовности к Юпитеру Капитолийскому не испытывал никто и никогда.
И бытовой слой оттуда же. Жрецы Исиды — с бритыми головами и бритыми бровями, в белом льне (шерсть под запретом: она от животного, значит, от смерти). Их узнавали на улице мгновенно, за это же и высмеивали: лысый в простыне с трещоткой. Служба шла дважды в день — утреннее открытие храма на рассвете, когда отдёргивали завесу и являли статую, и дневное закрытие. Каждый день, круглый год. Не по праздникам.
Это, кстати, отдельная революция, которую легко проскочить. Римский храм обычно закрыт: внутрь заходят жрецы по делу, народ стоит снаружи у алтаря. А Исеум работал ежедневно, туда приходили — постоять, помолиться, посидеть. При храмах жили служители-пастофоры, состояли коллегии, шли собрания. В Остии, в портовом городе Рима, всё это видно по надписям: объединения исиаков, должности, взносы, списки членов.
Иными словами, у Исиды был приход. Такого в римской религии не было. Такое будет потом — и мы знаем, у кого.
Пятое марта: день, когда открывалось море
У культа был свой год, и его стоит знать, потому что это едва ли не самое живучее, что от него осталось.
Навигация Исиды — Isidis Navigium, пятое марта. Открытие судоходного сезона: зимой Средиземное море закрыто, и вся торговля, весь хлеб, вся жизнь империи стоят. Пятого марта море открывали. И открывала его Исида — как владычица моря, покровительница плавающих.
Устройство праздника: процессия через весь город к берегу. Впереди — ряженые, толпа в масках и костюмах: солдат, охотник, гладиатор, философ, магистрат. Дальше — женщины в белом, осыпающие путь цветами и лепестками, с зеркалами, обращёнными назад, — чтобы идущая следом богиня видела свой народ. Мужчины и женщины с зажжёнными светильниками средь бела дня. Музыканты. Хор. Потом — посвящённые, все в ослепительно белом льне, с бритыми головами, с систрами — бронзовыми трещотками, чей звон и есть голос Исиды. Затем жрецы со священными предметами. И к морю выводили корабль — новый, расписанный, с парусом, на котором вышиты слова обета. Его нагружали приношениями, отвязывали и отпускали в море.
Праздник дожил до немыслимого. Он стоит в римском календаре 354 года — уже христианского, при христианских императорах: Isidis navigium, чёрным по белому, в официальном списке дней.
Вторая опора года — Исии, конец октября — начало ноября: страсти Осириса. Плач, поиск, тьма — а затем Обретение, Inventio Osiridis, третьего ноября. Умерший найден. Собран. Возвращён.
Римлянин, стоявший в этой толпе, знал сюжет: бог умер, был растерзан, его оплакали, нашли и собрали заново. И к этому знанию прилагалось обещание: с тобой сделают то же самое.
Соперница, у которой всё забрали
К IV веку у Исиды появляется конкурент, и конкурент выигрывает.
Сходство било в глаза уже современникам, и христианские авторы бесились от него совершенно неприлично. Смотри сам, по пунктам, что предлагали обе стороны:
- бог, который умер и вернулся;
- личное спасение, обещанное каждому, а не городу;
- инициация — обряд входа, после которого ты другой человек;
- община равных, где раб и матрона рядом;
- открытость для женщин;
- эмоция как законная часть богослужения: плач, радость, пение;
- ежедневная служба, утренняя и вечерняя, в храме, открытом для мирян;
- жречество как призвание, а не как должность по происхождению;
- культ, распространяющийся снизу, через порты и вольноотпущенников.
Это два описания одного и того же социального изобретения. Они конкурировали за одного и того же человека — и попросту не могли не быть похожи.
Победил, как известно, не тот, кто был лучше, а тот, кого поддержало государство. 391 год — эдикты Феодосия. Александрийский Серапейон разгромлен толпой. Храмы закрываются.
Но обрати внимание, как долго держалось. Последняя иероглифическая надпись в истории человечества высечена в храме на острове Филы 24 августа 394 года — жрецом по имени Эсмет-Ахом. Через три года после эдикта. Последнее демотическое граффито там же — 452-й. Храм Исиды на Филах закрыли только при Юстиниане, около 537 года, — прислали полководца Нарсеса, жрецов арестовали, статуи вывезли в Константинополь.
От 30 года до н. э., когда Рим завоевал Египет, до 537-го — почти шестьсот лет. Египетская религия пережила Римскую республику, империю, языческий Рим целиком и умерла позже него.
Что осталось
А теперь пройдись по Риму глазами.
Ступня на Виа дель Пье ди Мармо. Кусок колосса Исиды, которому дали имя целой улицы.
Мадама Лукреция — колоссальный бюст у палаццо Венеция, одна из «говорящих статуй» Рима, к которой веками лепили анонимные пасквили. Это Исида. Или её жрица. Римляне четыреста лет вешали на египетскую богиню записки с жалобами на власть, не зная, кому пишут, — и, честно сказать, адрес выбрали безупречно.
Обелиски. Пантеон, Навона, слоник Бернини, Вилла Челимонтана, Бобовая площадь. Мебель Исеума, растасканная по христианскому городу.
И самое главное — иконография. Исида, сидящая с младенцем Хором на коленях и кормящая его грудью. Тип называется Isis lactans, и бронзовых статуэток этого типа по музеям мира — тысячи. Мать с младенцем на руках, кормящая. Присмотрись к любой Мадонне с Младенцем в европейском искусстве, к самой поздней и самой христианской, и ты увидишь ту же композицию.
Прямое ли это заимствование — спорят до сих пор, и осторожные исследователи справедливо говорят: сходство поз ещё не доказательство преемственности, мать с ребёнком выглядит одинаково у всех народов. Пусть так.
Но факт остаётся фактом: Рим сжёг её храмы, растащил её обелиски, закрыл её остров, стёр её имя — и оставил себе её образ. Мать с младенцем. Женщина, у которой убили мужа, которая собрала его по кускам, которая родила и спрятала сына в тростниках и вырастила его в бегах.
Это не богословие. Это то, что человеку нужно и что он не отдаст ни за какие эдикты.
Консул Эмилий Павел с топором в руках у дверей святилища — вот образ, к которому стоит вернуться в конце. Он был прав по-своему: он видел, что идёт что-то, чего его Рим не переварит. Он не понимал только одного. Нельзя разрубить топором потребность. Ты можешь снести здание. Люди отстроят его в двух кварталах, и через сто лет там будет стоять твой император — с обелиском в подарок.