В книге Бытия есть сцена, мимо которой проскакивают все.
Иосиф, ставший вторым человеком Египта, подстраивает братьям ловушку: велит подложить в мешок Вениамина свою серебряную чашу. Управляющий догоняет караван и обвиняет их в краже. И в обвинении он говорит фразу, которая никак не объясняется и ни к чему в тексте не привязана: это ведь та самая чаша, из которой господин мой пьёт и по которой он гадает.
Дальше, при встрече, Иосиф повторяет то же самое сам: разве вы не знали, что такой человек, как я, умеет узнавать по чаше?
Никаких пояснений. Ни слова о том, как. Библейский автор считает, что читатель и так в курсе: египетский вельможа гадает по чаше — общее место, вроде того, что у него есть колесница.
Больше тысячи лет спустя, в Фивах, на другом берегу истории, кто-то сидит на полу в тёмной комнате. Перед ним — новая глиняная миска с водой, на воду налито немного масла. Рядом горит белая лампа. Напротив сидит мальчик. Мальчику велено закрыть глаза. Взрослый долго говорит вполголоса — длинную формулу, где перемешаны египетские, греческие и еврейские имена. Потом велит открыть.
— Что ты видишь?
Это описано в папирусе, который лежит сейчас частью в Лейдене, частью в Британском музее. Технология проработана до мелочей: какая миска, какое масло, какая вода, какая лампа, какой фитиль, какой мальчик.
И вот вопрос, ради которого я это пишу. Мы точно знаем, что видит человек, который долго смотрит на блестящую поверхность в полутьме. Это изучено, у этого есть названия и статьи в рецензируемых журналах. Древние, разумеется, ничего этого не знали.
Так почему их инструкции так подозрительно точно воспроизводят условия эксперимента?
Чаша, лампа и ребёнок
Главный источник — так называемый Лондоно-Лейденский магический папирус: Leiden I 383 плюс BM EA 10070. Один документ, разрезанный при продаже и уехавший в разные страны, — обычная судьба папирусов XIX века. Написан на демотическом с греческими и иератическими вставками, датируется примерно III веком нашей эры, происходит из Фив.
Он часть находки, которую называют Фиванской магической библиотекой: связка папирусов, всплывшая на антикварном рынке в начале XIX века и почти наверняка происходящая из одного тайника. Оттуда же PGM IV — Большой парижский магический папирус (Национальная библиотека Франции, suppl. gr. 574, IV век, больше трёх тысяч строк, самый крупный из всех), оттуда же PGM V, XII, XIII. Библиотека одного человека или одной мастерской: рабочие тетради профессионала.
И вот в Лондоно-Лейденском папирусе — прямо с начала — идут рецепты, которые по-демотически называются шен хен (šn hn), «вопрошание сосуда», и шен хебес (šn hbs), «вопрошание лампы».
Устройство операции:
Сосуд. Новый глиняный или бронзовый — в зависимости от рецепта. Ключевое слово — новый. Посуда, которой уже пользовались, не годится.
Вода. Не любая: колодезная, или дождевая, или речная, или разливная. Каждый рецепт настаивает на своём.
Масло. «Подлинное масло», «оазисное масло». Наливается сверху, тонким слоем.
Лампа. И вот тут — деталь, которую я считаю ключом ко всей технологии. Лампа должна быть белой, и в глину, из которой она сделана, не должно быть добавлено красной охры. Фитиль — из нового, чистого льна.
Почему? Потому что красный — цвет Сета, цвет опасного. Лампа, в которой есть красное, впустит не то. Логика внутренне безупречна и совершенно не имеет отношения к физике.
Мальчик. «Чистый мальчик», «мальчик, который не был с женщиной». Он садится напротив, ему велят закрыть глаза, оператор читает формулу — иногда прямо в ухо мальчику, иногда над маслом, — потом мальчику велят открыть глаза и смотреть в чашу.
И дальше происходит главное. Спрашивает оператор. Смотрит мальчик.
Почему ребёнок
Останови чтение здесь и подумай, насколько это странно.
Перед нами профессионал. У него библиотека папирусов, он знает формулы на трёх языках, он потратил годы. И в решающий момент он не смотрит сам. Он сажает напротив себя ребёнка, который не знает ни одного из этих языков, ничего не изучал и вообще, вероятно, не понимает, куда его привели.
Самый обученный человек в комнате использует в качестве прибора самого необученного.
Обычное объяснение — «детская чистота», невинность, незамутнённость. Оно, скорее всего, и было объяснением древних: тексты прямо говорят про чистоту.
Но посмотри на конструкцию функционально.
Мальчик не должен знать, что он должен увидеть.
Это слепой контроль. Буквально: тот, кто снимает показания, не осведомлён об ожидаемом результате. Если бы в чашу смотрел сам маг, он увидел бы то, что ищет: он знает вопрос, знает, какие фигуры полагаются, знает, чем это должно кончиться. Его зрение подготовлено — и оно доставит заказанное.
Ребёнок не знает ничего. Он просто говорит, что видит. «Свет». «Человек». «Он в белом». «Он повернулся».
Оператор задаёт вопросы. Ребёнок — экран.
Древние, разумеется, не думали в терминах экспериментального контроля и не имели такого понятия. Они пришли к этой схеме эмпирически: она работала лучше. Что, вообще говоря, ровно так и происходит с любой хорошей технологией до появления теории.
А теперь — деталь, от которой у меня в своё время встали дыбом волосы.
Шестнадцатый век, Англия. Джон Ди — математик, астроном, советник Елизаветы I, один из самых образованных людей Европы. Занимается «ангельскими беседами» через кристалл. И он не видит в кристалле ничего. Никогда. Ни разу за все годы.
Смотрит Эдвард Келли — человек с сомнительным прошлым, без образования, с отрезанными ушами за подделку документов. Ди сидит рядом, задаёт вопросы и записывает.
Тысяча четыреста лет, полконтинента, ноль преемственности. И та же схема: оператор и смотрящий — разные люди, и смотрящий обязательно не тот, кто знает.
Люди изобретают эту конструкцию заново каждый раз, когда всерьёз пытаются работать с отражающей поверхностью. Потому что если ты смотришь сам, у тебя всегда получается то, что ты хотел, и ты довольно быстро это замечаешь.
Мальчик с чернилами в ладони
Прежде чем идти дальше, стоит посмотреть, чем эта схема кончается, когда её ловят за руку.
Каир, начало 1830-х. Английский арабист Эдвард Уильям Лейн собирает материал для книги, которая выйдет в 1836 году под названием «Нравы и обычаи современных египтян», — и попадает на сеанс к магрибинскому шейху. Технология знакомая до мурашек, только вместо миски — ладонь мальчика, взятого прямо с улицы, и в ладонь налит квадратик чернил. Курится ладан, оператор бормочет, мальчик смотрит в чернила.
И мальчик видит. Сначала человека, который метёт землю. Потом флаги. Потом шатёр. Потом султана.
Лейн описал это подробно и осторожно, и Европа сошла с ума: вот оно, живое доказательство. Книгу читали десятилетиями.
А потом начинается неприятное. Мальчики у разных операторов видят одну и ту же последовательность: подметальщик, флаг, шатёр. Всегда в одном порядке. Потому что оператор её называет — «видишь человека, который метёт?», «вели ему поставить шатёр». Он не жулик в простом смысле: он ведёт по канону, как вёл его учитель. Но прибор при этом читает не поверхность, а интонацию взрослого. Позднейшие попытки повторить сеанс с людьми, которые не подсказывали, давали пусто — и сам Лейн к своему рассказу со временем остыл.
Запомни это место. Мы к нему вернёмся, когда дойдём до практики: конструкция «оператор спрашивает, ребёнок смотрит» гениальна ровно до той секунды, пока оператор не начинает подсказывать. После неё она превращается в машину по производству согласия.
Две технологии под одним именем
Теперь поворот, который меняет всю картину.
«Леканомантия» (от греческого λεκάνη, «миска») — это на самом деле два разных занятия, которые случайно называются одним словом, потому что в обоих есть посуда с водой и масло.
Технология первая: Месопотамия. Гадание по маслу на воде фиксируется в Вавилонии в старовавилонский период — примерно XVIII век до н.э., за полторы тысячи лет до фиванских папирусов. Одна из старейших зафиксированных мантических практик человечества.
Но работает она иначе.
Гадатель капает масло в воду и смотрит на форму пятна. Разошлось ли оно надвое. Собралось ли в кольцо. Ушло ли на восток. Выпустило ли пузырьки. Куда двинулось.
И дальше — сверяется со списком. Тексты старовавилонской леканомантии устроены как все месопотамские предзнаменования: «если масло сделало то-то — то-то будет». Условие, следствие. Огромные каталоги.
Это таблица соответствий. Никто ничего не видит и никуда не всматривается — это ближе к чтению приборной шкалы. Масло — генератор случайности; список — интерпретатор. Бросание костей, где кости жидкие.
Технология вторая: греко-египетский Египет. Та же миска, та же вода, то же масло. И полностью другая эпистемология.
Никакого списка. Никаких соответствий формы и значения. Мальчик смотрит в масло и видит сцену: свет, людей, фигуры, движение. Ему задают вопросы, он отвечает. Появляется, в терминологии папирусов, некто, кто отвечает, — и с ним разговаривают.
Это не чтение. Это сеанс связи.
Разницу постоянно смазывают в популярной литературе. В Месопотамии масло — случайный процесс, подлежащий расшифровке. В римском Египте масло — поверхность, на которой появляется изображение. Первое не требует изменённого состояния вообще: смотри при свете дня, сверяйся со справочником. Второе требует темноты, лампы, длительного всматривания и подготовленного человека.
Одна посуда. Разные науки.
И вот вопрос, который стоит задать. Почему египетская версия ушла в «видение», а вавилонская осталась в «списке»?
Доказанного ответа нет, есть догадка. Египет к этому моменту тысячелетиями работал с изображением как местом присутствия. Статуя — не портрет бога, а его вместилище. Рельеф — не картинка про приношения, а действующее приношение. Имя на стене — не подпись, а часть человека.
Для культуры, где изображение реально содержит изображённое, поверхность, на которой появляется картинка, — не метафора. Это дверь. Вавилонянин, глядя на пятно масла, видел знак. Египтянин, глядя в блестящую поверхность, ждал прибытия.
Почему масло, а не зеркало
Тут есть техническая тонкость, которая мне кажется самой красивой во всей теме.
Египтяне отлично умели делать зеркала. Полированная бронза, иногда серебро; зеркало — один из самых частых предметов в женских погребениях, у него есть ручка в виде Хатхор или папируса, оно связано с целым пучком смыслов (об этом на сайте есть отдельный разговор — про зеркало и Шуит, тень).
Зеркало даёт отражение куда лучше, чем миска с маслом. Резче, ярче, стабильнее.
Так почему рецепты требуют миску?
Мой ответ: потому что зеркало слишком хорошее.
Хорошее зеркало возвращает точный, узнаваемый, однозначный образ. Твоё лицо. Комнату за спиной. Достраивать нечего — картинка завершена. Зрительная система получает сигнал, опознаёт его и успокаивается.
Масло на воде — это зеркало с шумом. Поверхность бликует, но неровно. Она чуть колышется. Слой масла тянется, даёт радужные разводы, местами толще, местами тоньше. Отражение есть — но оно не складывается. Оно всё время почти-образ.
А зрительная система человека не выносит почти-образа. Она обязана достроить. Она устроена так, что при недостатке данных достраивает всегда, автоматически, без спроса.
И тогда понятно, зачем к чаше нужна лампа, а не окно.
Лампа — одиночный слабый источник с дрожащим пламенем. Мало света — зрение работает на пределе. Движущийся блик — картинка не стабилизируется. Тёмная комната вокруг — нет контекста, не на что опереться.
Каждая деталь рецепта — новая миска (без царапин и следов, то есть без узнаваемых деталей), чистая вода, тонкий слой масла, слабая дрожащая лампа, тёмная комната, долгое неподвижное всматривание — работает в одну сторону.
Создать поверхность, на которой глазу не за что зацепиться, но которая не пуста.
Это очень точная инженерия. Египтяне вышли на неё методом проб за столетия до того, как кто-либо смог объяснить, почему это работает.
Что видит человек на самом деле
Теперь честная часть. Без неё разговор не имеет смысла.
Мы знаем, что делает зрение в этих условиях. Довольно подробно.
Затухание Трокслера. Открыто в 1804 году швейцарским врачом Игнацем Трокслером. Если зафиксировать взгляд в одной точке и не двигать глазами, всё на периферии исчезает — размывается и пропадает из восприятия. Зрительная система реагирует на изменение; неизменное она перестаёт передавать. Смотри неподвижно в блик на масле — и комната вокруг перестанет для тебя существовать физиологически.
Ганцфельд-эффект. Описан Вольфгангом Метцгером около 1930 года. Если поместить человека в однородное сенсорное поле — равномерный свет, ровный шум, ничего структурного, — мозг, лишённый входного сигнала, начинает производить его сам. Не «воображать» — генерировать: люди видят формы, пятна, движение, потом фигуры, потом сцены. Устойчиво воспроизводится в лаборатории.
Иллюзия странного лица. 2010 год, Джованни Капуто, журнал Perception. Испытуемые сидели перед зеркалом при слабом освещении и смотрели на своё отражение десять минут. Практически все сообщили об искажениях: лицо деформировалось, менялось, становилось чужим. Кто-то видел лица родственников, кто-то — незнакомых людей, кто-то — животных, кто-то — чудовищ.
Десять минут. Слабый свет. Обычные люди с улицы. Без подготовки, формул и мальчиков.
Гипногогика. Термин ввёл Альфред Мори в 1848 году. Состояние на границе бодрствования и сна, где образы приходят сами — яркие, непроизвольные, не подчиняющиеся воле. Долгая неподвижность в темноте при монотонном раздражителе загоняет туда почти кого угодно.
Сложи вместе. Тёмная комната. Дрожащая лампа. Неподвижное всматривание. Долгое монотонное бормотание оператора. Ребёнок, которого до этого, судя по рецептам, могли ещё и не кормить.
Он увидит. Обязательно увидит. Тут нет вопроса. Это не про веру и не про способности — это про то, как устроена зрительная кора.
Теперь — то, ради чего вся эта секция.
Многие, дойдя досюда, выдыхают: ну вот, разоблачили. Физиология, галлюцинации, тема закрыта.
Не закрыта.
То, что образы производит зрительная система, — не открытие и не возражение. Разумеется, их производит она. Чем ещё? У человека нет другого органа для картинок. Сон тоже производит твой мозг, и это никого не смущает.
Вопрос никогда не стоял «откуда берётся изображение». Вопрос стоит: что его организует?
Ганцфельд даёт шум. Шум — не сообщение. Испытуемый Капуто видит искажённое лицо, и это не значит ничего: вопроса не было, контекста не было, оператора не было, никто не собирался ничего с этим делать.
Мальчик в фиванской комнате видит то же сырьё. Но вокруг сырья построена рамка: задан вопрос, названы имена, установлены границы, есть человек, который знает зачем и который будет спрашивать и записывать.
Разница между галлюцинацией и мантикой — не в веществе образа. Она в том, есть ли структура, в которую он попадает.
Скажу прямее, потому что это моя позиция и я за неё отвечаю: чаша не показывает. Чаша шумит. Работа — в том, кто и как читает шум. И вся сложность рецептов — новое масло, белая лампа, льняной фитиль, чистый мальчик — это не про то, чтобы усилить сигнал. Это про то, чтобы сузить условия до воспроизводимых. Ровно то, что делает любая лаборатория.
Древние выстроили установку для получения контролируемого шума. Что они с этим шумом делали — отдельный разговор, и на него у меня нет окончательного ответа. Но установка построена грамотно.
Второй слой: Шуит и поверхность
Теперь через систему.
Шуит — тень — одна из частей человеческой сборки, наравне с Ка, Ба, Иб и Рен. Не метафора, не «тёмная сторона» в юнгианском смысле. Шуит — реальная составляющая, у неё есть свои изречения в Книге Мёртвых, о ней заботятся отдельно.
Ключевое свойство тени: она есть только на поверхности. Тень не существует в воздухе — она возникает там, где свет упирается в границу. Тень — это то, чем ты являешься на стыке.
Отражение — того же рода. Оно не в глубине зеркала. Оно ровно на плоскости, в нуле толщины.
И вот почему чаша — не окно, а именно граница.
Ты не смотришь «внутрь» масла: толща масла ничего не содержит. Ты смотришь в плоскость, у которой нет объёма, — в место, где свет встречает предел.
Египетская логика Дуата вся про это. Дуат — не «под землёй» и не «на том свете» в смысле другого места. Дуат — то, что на стыке: между днём и ночью, между живым и мёртвым, между этим и тем. Он не «где-то» — у него нет собственной территории, он весь состоит из перехода.
Поэтому все египетские точки доступа — пороговые. Дверь гробницы. Ложная дверь, ведущая в стену. Ахет — горизонт, место, где солнце пересекает край. Вход в пещеру. Зеркало. Поверхность воды.
Чаша с маслом — самая портативная граница, какую человек сумел построить. Её можно поставить на пол в любой комнате.
А теперь — важное для практики.
Граница не имеет содержания. Она пропускает то, что пришло. И у неё нет собственного разбора: она не отличает нужное от ненужного, полезное от опасного, ответ от твоей собственной проекции.
Мы уже говорили о том, что Исфет — не зло, а утрата различимости. Смотри, что происходит при неправильной работе с чашей. Человек садится, смотрит, видит — потому что видеть он будет обязательно, физиология гарантирует. И всё, что появилось, он засчитывает как сообщение.
Через месяц у него всё говорит. Пятно на стене. Сон. Случайный прохожий. Он получил канал бесконечной пропускной способности и нулевого отношения сигнал/шум.
Это состояние в чистом виде и есть Исфет: всё стало сообщением, и потому не осталось ни одного.
И тогда становится ясно, зачем в фиванской комнате два человека, а не один. Ребёнок — граница, чистая поверхность, он пропускает. Оператор — Маат. Он тот, кто различает. Он задаёт вопрос (то есть определяет, что вообще считается ответом), он ставит границы, он отбраковывает, он закрывает.
Убери оператора — останется ребёнок, которому мерещится в темноте.
Убери ребёнка — останется человек, который увидит свои ожидания.
Работает пара. Как всегда в Египте.
Практика
Что это даёт и чего не даёт
Скажу сразу. Леканомантия не отвечает на вопросы о фактах. Она не скажет, изменяет ли тебе жена, пройдёт ли сделка и что будет в мае. Все известные мне попытки использовать чашу так кончались одинаково: человек получал картинку, толковал её в пользу того, во что уже верил, и потом объяснял себе несовпадение.
Что чаша реально даёт — это материал, который ты не производил намеренно. Образы, которых ты не заказывал. Это ценно ровно постольку, поскольку у тебя есть чем их обработать.
Дисциплина, а не рецепт
Как именно ставить чашу, какой глубины, куда девать свечу, сколько капель масла и в каком порядке всё это делать — разговор отдельный и подробный, я веду его в другом месте. Здесь важнее то, что никакой рецептурой не закрывается.
Вся сложность фиванских инструкций — новая миска, белая лампа без охры, льняной фитиль, «подлинное масло» — держится на одном допущении: условия должны быть одинаковыми от раза к разу. Это и есть дисциплина. Не благочестие, не настрой, не «чистота помыслов» — воспроизводимость. Если ты каждый раз меняешь установку, у тебя нет метода, у тебя есть настроение с реквизитом.
Второе, что не заменяется рецептом, — роль оператора. В фиванской комнате их двое: поверхность (ребёнок) и различающий (маг). У тебя один человек на две роли, и это не мелкое неудобство, а главная проблема современной леканомантии. Всё, что можно противопоставить, — заранее, при свете, письменно зафиксированный вопрос и заранее записанный критерий: что я приму как ответ, а что отброшу как шум. Это твой оператор. Он бумажный и слабый, но других у тебя нет.
И третье. Мантика работает только там, где есть обратная связь. Не «отозвалось ли», а: записал, отложил, через месяц перечитал холодно. Без этого ты будешь помнить попадания и забывать промахи — это не порок характера, это устройство памяти.
Ошибки
Ошибка первая: считать всё увиденное сообщением. Ты будешь видеть. Это гарантировано физиологией, а не благосклонностью. Появление образов не значит ровно ничего — это как удивляться, что при закрытых глазах темно. Значение появляется только из рамки, которую ты построил заранее.
Ошибка вторая: делать это в плохом состоянии. Устал, пьян, в горе, не спал, только что поругался. Установка сработает идеально — и покажет тебе твоё состояние крупным планом, а ты примешь это за ответ. Правило: есть острая нужда в ответе — не садись за чашу. Мантика работает в спокойствии. Неудобно, потому что нужда возникает как раз тогда, когда спокойствия нет. Но так и есть.
Ошибка третья: детский медиум. Не надо. Ни при каких обстоятельствах — и не только по этическим соображениям. Ребёнок, посаженный перед чашей в темноте и опрошенный взрослым, скажет то, чего от него ждут. Всегда: это известно из практики допросов и подтверждено исследованиями детской внушаемости. Каирские подметальщики Лейна — это в чистом виде: оператор получал не показания прибора, а угождение. Схема Ди и Келли работала не потому, что Келли был чист, а потому, что Келли не хотел угодить Ди — у него были свои интересы.
Ошибка четвёртая: регулярность. Ежедневное всматривание — прямая дорога в состояние, где всё говорит. Раз в месяц — много. Раз в квартал — нормально. Нужна чаша чаще — у тебя не мантическая задача, а тревога, и лечится она другим.
Если пошло не так
Основной сбой: образы не выключаются. Сеанс кончился, а материал продолжает идти — в полутьме, при засыпании, боковым зрением. Человек пугается, решает, что «открыл что-то», и начинает работать ещё активнее, чем делает хуже.
Что происходит на самом деле: ты натренировал зрительную систему производить образы при слабом свете, и она теперь это умеет. Навык, а не одержимость.
Что делать:
- прекратить всё всматривание на месяц. Полностью. Никаких «маленьких сеансов»;
- яркий свет по вечерам, обычная бытовая рутина, никакой полутьмы;
- нормальный сон — гипногогика лезет из недосыпа втрое сильнее;
- имя вслух, своё, полное, когда полезло. Рен возвращает границу;
- не разбирать, не толковать, не записывать эти образы. Именно интерпретация кормит процесс: пока ты их читаешь, ты подтверждаешь им статус сообщений.
Проходит за две-три недели. Если не проходит — дело не в чаше.
Вопросы к себе
- Я хочу узнать — или хочу подтверждения?
- Что я приму как «нет»? Есть у меня такой вариант вообще?
- Кто в моей практике играет роль оператора — того, кто различает? Если никто, то почему я решил, что справлюсь один?
- Когда я в последний раз получил ответ, который мне не понравился?
Последний вопрос — лучшая известная мне проверка мантической практики. Если давно не получал — значит, ты не гадаешь. Ты разговариваешь с собой через блестящую поверхность.
Управляющий Иосифа догнал караван в пустыне и сказал: вы украли чашу, по которой господин мой гадает. Библейский автор бросил эту фразу мимоходом, не объясняя, — так пишут о том, что всем известно.
Через полторы тысячи лет фиванский маг раскладывал на полу миску, масло и белую лампу без красной охры, сажал напротив мальчика и спрашивал: что ты видишь.
Ещё через полторы тысячи лет Джон Ди, один из умнейших людей своего века, не видел в кристалле ничего — и записывал за человеком с отрезанными ушами.
А в 2010 году полсотни студентов десять минут смотрели в зеркало при слабом свете, и почти все увидели чужое лицо.
Одна установка. Четыре тысячи лет. Работает безотказно — в том смысле, что показывает всегда.
В этом и проблема, и вся суть ремесла. Поверхность отдаст тебе изображение при любых обстоятельствах, ей всё равно. Чаша — не оракул, чаша — генератор. Мантику от мерещения отделяет только человек, который заранее решил, что будет считать ответом, и держится своего решения, когда ответ приходит не тот.
Всё остальное — масло и вода.