Представь сельскую церковь позапрошлого века. Идёт литургия, всё чинно — и вдруг в толпе баб на клиросе одна оседает на пол, выгибается дугой, и из неё лезет голос. Не её. Хриплый, мужской, лающий по-собачьи или мяукающий по-кошачьи. Она выкрикивает имя соседа — того, кто «напустил». Бьётся, пена на губах, четыре мужика едва держат. А через час встаёт, отряхивается, ничего не помнит и идёт доить корову.
Это не выдумка романиста. Это кликушество — задокументированный русский феномен, который два столетия сводил с ума и попов, и врачей, и этнографов. Слово-то само говорящее: кликуша — та, что «выкликает», выкрикивает. Чаще всего — имя того, кто якобы навёл порчу. И вот с этого имени всё и начинается.
Что писали собиратели
С.В. Максимов в «Нечистой, неведомой и крестной силе» посвятил кликушеству целые страницы — и, что важно, писал трезво, без придыхания. Он фиксировал: приступы почти всегда случались прилюдно, в церкви, у святыни, во время каждения — то есть там, где максимум зрителей и максимум сакрального напряжения. Кликуша не билась в одиночку в поле. Ей нужна была сцена.
Собиратели Русского Севера отмечали ту же закономерность: «испорченная» женщина «портилась» после ссоры, обиды, отказа выдать замуж, тяжёлой свекрови, мёртворождения. То есть за припадком почти всегда стоял конкретный социальный тупик — ситуация, из которой у бабы в патриархальной деревне не было легального выхода. Голос «беса» говорил то, что сама она сказать не смела: обвинял, требовал, срамил обидчика при всём народе.
Государство относилось к этому по-разному. Пётр I прямо издавал указы против «притворных беснований» — он считал кликуш симулянтками и мошенницами и велел допрашивать их. Земские врачи конца XIX века ставили диагнозы: истерия, «большая истерия» по Шарко, то, что сегодня назвали бы диссоциативным расстройством. И знаешь что — в большинстве случаев они были правы.
Трезвая рамка: диссоциация
Давай без розовых очков. Львиная доля кликушества — это то, что современная психиатрия называет диссоциацией: психика, не выдержав нагрузки, «отщепляет» часть себя и позволяет ей говорить и действовать отдельно. Амнезия после приступа, судороги без неврологической причины, чужой голос, реакция на публику и на святыню — классическая картина.
Айтишная метафора: это не вирус в системе, это аварийный процесс, который ядро запустило, когда основной поток завис. Психика ушла в защитный fork, чтобы не рухнуть целиком. Голос «беса» — не пришелец. Это отколотый подпроцесс самой женщины, получивший право говорить то, что запрещено основному пользователю.
И это объясняет, почему кликушество почти вымерло. Не потому что «бесы отступили», а потому что у женщины появились другие способы быть услышанной: развод, работа, врач, право голоса. Аварийный клапан стал не нужен.
Второй слой: чей это голос по карте Дуат
Но не спеши закрывать вопрос одним диагнозом. Египетская оптика тут не спорит с психиатрией — она смотрит глубже в устройство.
В нашей системе человек не монолит. В нём Ка (двойник, жизненная матрица), Ба (подвижная душа-личность), Иб (сердце-разум, средоточие воли), Рен (имя), Шуит (тень). Диссоциация на этом языке — это временный разрыв между Иб и Ба: сердце-воля теряет контроль, и Ба начинает вещать без узды. Голос кликуши — это её собственная Ба, сорвавшаяся с якоря Иб.
А вот дальше начинается тонкое. Не всякий разрыв пуст. Там, где связь между частями души расшатана, образуется пролом — и в него может войти чужое. В нашей традиции это Мут — застрявший, неупокоенный мёртвый, или чужая наведённая программа. Женщина, выкликающая имя обидчика, иногда транслирует не свою обиду, а именно наведённое: кто-то положил на неё Исфет — хаос, беспорядок, порчу, — и её расшатанная душа стала антенной.
Как отличить одно от другого? По плодам. Диссоциация лечится покоем, безопасностью, снятием того социального тупика, что её родил. Наведённое — держится, даже когда жизнь налаживается, ведёт себя целенаправленно, знает то, чего женщина знать не может, и растёт при сопротивлении. Первое — про сломанную опору внутри. Второе — про чужую руку снаружи.
Когда к жрецу, а когда к врачу
Это самый важный раздел, и я прошу отнестись к нему серьёзно. Ложное различение стоит человеку жизни.
Веди к врачу — в первую очередь и всегда, если есть:
- судороги, потеря сознания, прикус языка, непроизвольное мочеиспускание (это может быть эпилепсия, а не «бес»);
- впервые возникшее «беснование» после травмы головы, при высокой температуре, на фоне алкоголя или лекарств;
- голоса, которые приказывают навредить себе или другим;
- глубокая депрессия, отказ от еды, разговоры о смерти;
- ясная привязка приступов к перенесённой травме, насилию, утрате.
Здесь работа жреца — не изгонять, а довести до психиатра и невролога. Настоящий жрец не боится слова «диагноз». Маат — это в том числе правда о том, что именно перед тобой.
Есть основания для духовной работы, если — и только если — медицина исключила своё, а при этом:
- явление целенаправленно и осмысленно, знает недоступное;
- держится вопреки налаженной жизни, лечению, покою;
- жёстко привязано к конкретному месту, дате, предмету, человеку;
- усиливается именно от святыни или обряда (реакция на сакральное как на угрозу).
Протокол различения — коротко:
- Сначала безопасность и медицина. Всегда. Никакого «сперва отчитаем».
- Сними внешний тупик: что в жизни человека загнало его в угол? Часто «бес» уходит вместе с разрешённой ситуацией.
- Не давай сцены. Кликушество питается зрителями — не собирай толпу, не устраивай публичного «изгнания». Тишина обезоруживает больше, чем экзорцизм.
- Не называй имён вслед за припадком. Выкрикнутое «имя порчелея» — почти всегда невиновный сосед. Столетиями по таким наветам жгли и топили людей. Твоя задача — гасить эту вспышку, а не раздувать её.
- Работай не с «бесом», а с опорой: восстанавливай связь Иб и Ба — покоем, ритмом, укоренением, границей. Египетский подход к вторжению всегда один: не воевать с сущностью, а лишить её опоры, восстановив целостность человека.
Кликуша выкликала не бесов. Она выкликала то, что деревня двести лет не давала сказать вслух. Наша работа — не заткнуть этот голос обрядом и не поверить ему на слово, а вернуть человеку его собственный Иб, его сердце-волю, из которого он говорит своим голосом. А имя выкрикнутого соседа — сотри. Оно почти всегда ложь.