Клятвенная книга начинается с обвинения в адрес папы и кардиналов: они, обманутые демонами, постановили извести магическое искусство. Это не риторическая фигура и не поздняя вставка — это несущая конструкция всего текста. Разберём, на что именно книга отвечала, чем она защищалась и почему до нас дошло меньше десятка её списков.
На что она отвечала
Гонение, о котором говорит пролог, не выдумано, хотя и подан он как единовременный заговор. XIII–XIV века — время, когда учёная церковь впервые всерьёз разбирается с магией и проводит внутри неё границы.
- Парижские осуждения 1277 года. Епископ Этьен Тампье осудил массив философских положений, и в тот же контекст попали книги о заклинании духов, ходившие в университетской среде.
- Сортировка учёной магии. Приписываемое Альберту Великому «Зерцало астрономии» разделило дозволенное — астрологию как науку о влияниях — и недозволенное, куда отнесены книги образов и заклинаний с обращением к именам духов. Это первый систематический реестр того, что читать нельзя, и составлен он не инквизитором, а учёным.
- Иоанн XXII. В 1320-е годы папа прямо санкционировал преследование за колдовство как за ересь, а буллой Super illius specula 1326 года объявил договор с демонами еретическим деянием. Именно здесь магия окончательно перестала быть просто суеверием и стала подсудна.
- Парижский богословский факультет, 1398 год. Двадцать восемь положений против магии, где отдельным пунктом осуждена идея, будто демонов можно принудить силой имён или святостью оператора.
Последний пункт бьёт по Juratus прямее всего. Книга стоит ровно на том, что осуждено: святость, достигнутая постом и молитвой, даёт власть над духами.
Пролог как ответ
Ход, сделанный Клятвенной книгой, стоит оценить по достоинству. Она не оправдывается и не смягчает. Она переворачивает обвинение.
Логика такая. Магическое искусство служит Богу и работает Его именами. Гонение на него, стало быть, служит не Богу. Кто же тогда его внушил? Демоны. Значит преследователи — не судьи над магами, а обманутые жертвы, и книга не защищается от церкви, а стоит выше её должностных лиц, потому что видит обман, которого те не видят.
Это дерзко до безрассудства, но у хода есть внутренняя цена, которую редко замечают. Приняв такую рамку, книга обязана быть безупречно церковной внутри. Иначе обвинение вернётся. И действительно: всё содержание верхнего этажа — исповедь, причастие, мессы заказных формуляров, покаянные псалмы, литании имён Бога. Оператор Juratus по образу жизни на сто дней становится строже монаха. Обвинить такого в служении демонам труднее, чем деревенского гадателя.
Формула под эту задачу, выстроенная по канону книги:
Господи, Ты знаешь, чем я занят, и знаешь, чем меня назовут. Не отрекаюсь от дела моего, ибо творю его именами Твоими и никакими иными. Не звал я никого прежде, чем позвал Тебя; не просил ни у кого прежде, чем просил у Тебя. Если дело сие не Твоё — отними у меня силу к нему нынче же, и я замолчу. Если же оно Твоё — заградь уста тех, кто говорит о нём ложь, и покрой имя моё от их дознания. Пусть держащий книгу сию держит и слово своё; пусть преступивший потеряет не имение, а самое разумение. Ты, Кто именуется Эмет, истина, — рассуди между мною и обвиняющим меня не ныне, а тогда, когда ни он, ни я не сможем солгать. Аминь.
Списки запрещённых книг
Быть внесённым в реестр запрещённого — свидетельство о том, что книга ходила по рукам, и другого свидетельства у нас часто нет.
Клятвенная книга под своими латинскими названиями — Liber Sacer, Liber Sacratus, книга Гонория — попадает в перечни осуждаемых магических сочинений, которые составляли и церковные власти, и сами учёные. Самый известный такой перечень собрал на рубеже XV–XVI веков аббат Иоганн Тритемий в сочинении против вредоносной магии, где перебрал ходившие в его время книги и разобрал их по разрядам. Тритемий фигура тут показательная: сам занимался тайнописью и духовными материями, и разбирал чужие книги со знанием дела, а не понаслышке.
Из таких упоминаний вычитывается больше, чем из самих рукописей. Мы узнаём, что книга была известна далеко за пределами круга её держателей; что её знали по имени; что имя Гонория к ней прилипло прочно. И что при этом никто из обличителей не приводит её содержания подробно — либо в руках не держали, либо держали, но пересказывать не стали.
Почему её было трудно поймать
Механизм самозащиты Клятвенной книги разобран отдельно, в статье о клятве и круге посвящённых. Здесь важно другое: почему он сработал против инквизиционной практики именно того времени.
- Преследование ловило распространение, а не хранение. Дело заводилось по доносу, по слуху, по обнаруженной работе. Книга, лежащая у одного человека и не покидающая его дома, в поле зрения не попадала.
- Присяга снимала фигуру доносчика. Получатель связывался клятвой прежде, чем узнавал содержание.
- Читатель был свой. Латинский текст с мессами, псалмами и церковными формулярами предполагал клирика или человека при клире. Историк Ричард Кикхефер назвал эту среду клерикальным подпольем — грамотные люди при церкви, знающие обряд изнутри и потому способные им пользоваться. Такой читатель умел молчать и понимал границы дозволенного лучше обвинителя.
- Внешне это не выглядело магией. Человек, сто дней постящийся, заказывающий мессы и читающий покаянные псалмы, ничем не отличается от благочестивого мирянина, пока не покажет печать.
Что уцелело
Сохранность прямо отражает устройство защиты. Известно несколько списков, и каждый ценен.
- Sloane 3854 — старший, XIV век, неполный.
- Sloane 313 — самый полный латинский, XIV век, из библиотеки Джона Ди. Именно через него Печать Бога попала в руки того, кто её переделал и прославил.
- Royal 17 A XLII — английская версия XVI века.
- Sloane 3883, Sloane 3885 — поздние копии для сверки.
В печать текст вышел только в XX веке: английский перевод Дэниела Дрисколла в 1977 году по английской рукописи, критическое издание латинского текста Гёсты Хедегорда в 2002 году, английский перевод с комментарием Джозефа Петерсона позже. Семьсот лет книга просуществовала в рукописях — ровно так, как сама себе предписала.
Чем обернулась защита
Итог двойственный, и его стоит назвать без прикрас.
Книга выжила. Ни один экземпляр не был публично сожжён, ни одно дело, насколько известно, не строилось на её изъятии. Механизм сработал.
Книга проиграла. Ограничив себя тремя списками, она обрекла себя на невидимость. Пока Juratus лежал в единицах рукописей, печатные гримуары расходились тысячами: «Гримуар папы Гонория», с которым Клятвенную книгу постоянно путают, разошёлся по Европе именно потому, что никакой присягой связан не был. То же случилось с самой ценной её частью: печать, вынесенная Ди за пределы клятвенного круга и напечатанная в 1659 году, стала известна всему свету, а книга, из которой она взята, — нет.
Текст испорчен. Малое число списков означает, что сверять почти нечего. Расхождения в счёте дней, в начертании печати и в именном составе восстановлению по большинству чтений не поддаются: большинства нет. Всякий, кто работает по Juratus сегодня, работает по одной редакции и знает, что она не единственная.
Такова полная цена защиты, встроенной в текст. Книга сохранила себя тем же приёмом, которым лишила себя влияния, — и никакого противоречия тут нет: это одно и то же решение, посмотренное с двух сторон.