Про Олокуна честнее всего начать с того, что о нём спорят. Мужчина это или женщина, ориша или нечто иное, кому он принадлежит — йоруба или бини, — согласия нет ни в Африке, ни в диаспоре. Тексты, которые дают на это один ответ и не оговариваются, просто выбрали одну ветвь и умолчали об остальных.

Спор о поле

Имя разбирается прозрачно: оло-окун, «хозяин моря». Грамматически оно пола не несёт — в йоруба его вообще нет в местоимениях, и это одна из причин, почему вопрос вообще возник при переводе.

Как обстоит на деле:

Вывод, который делает сама традиция: пол Олокуна — не факт, который где-то записан правильно, а местная особенность. Тот, кто работает с ним, работает с той версией, которую держит его дом, и делать из этого всеобщее правило нельзя.

Лицо, которое не смотрят

Общее у всех ветвей — Олокуна не видят. Сосуд его в лукуми держат закрытым, часто вкопанным в землю или стоящим на полу, а не на алтаре; в ряде домов на него не смотрят прямо и открывают только жрецы. Причина, которую называют, простая: дно моря не видно никому, и это его свойство, а не запрет извне.

Из того же свойства следует, что к Олокуну обращаются иначе, чем к прочим. Его не зовут в тело, он не садится на посвящённого в обычном порядке. В домах, где танец Олокуна существует, его ведёт закрытая фигура, и это редкость, а не рутина.

Известен итан о том, как Олокун вызвал Олодумаре на состязание в тканях и не выиграл: посланец увидел, что даже слуги небесного дома одеты богаче любого, что Олокун мог выткать. Смысл истории — не унижение, а мера: богатство глубины велико, но не бесконечно, и знать свой предел — часть его науки. Второй ходовой сюжет — как Олокуна сковали цепью и загнали в берега, чтобы море не поглотило сушу. Отсюда его репутация: то, что удерживается, а не то, что свободно.

Цвет, число, подношения

Цвета — глубокий синий, чёрный, белый, коралловый и в кубинской ветви семицветное. Число называют семь, в других домах девять; расхождение это домовое.

Его вещи и еда:

Жертва у него есть: утка, куры, коза; в кубинской ветви её обычно приносят на берегу или в лодке. Делает посвящённый жрец, мясо идёт на трапезу двора, порядок не приводится. Правовое положение обрядового забоя различается по странам: в США оно защищено решением Верховного суда 1993 года; в приморских странах отдельно действуют нормы о сбросе в воду, и общины с этим считаются.

Море мёртвых

Отдельный слой, без которого разговор в диаспоре неполон. Атлантика — дорога невольничьих кораблей, и людей, оставшихся в воде, там было столько, что море вошло в культ как место мёртвых. Олокун держит их у себя, и обращение к нему в афроамериканских дворах несёт этот смысл прямо: не только богатство глубины, но и то, что глубина взяла.

Отсюда его связка с предками и то, почему приношение Олокуну часто идёт вместе с приношением эгунгун. Само устройство работы с предками разобрано отдельно; здесь достаточно сказать, что вода в этой связке — не метафора.

С чем к нему приходят

Специальность Олокуна — крупное и медленное.

Богатство не по заслугам. К нему идут не за прибавкой к зарплате, а за состоянием — тем, которое приходит целиком и непонятно откуда. Его дары описывают как поднятое со дна: лежало и лежало, а потом всплыло.

Устойчивость. То, что он даёт, характерно тем, что не колеблется. В противоположность Ошун, чья вода течёт и может уйти, глубина стоит.

Здоровье и сны. В лукуми Олокуна связывают с глубоким сном и со снами, и его сосуд ставят в доме отчасти ради этого. Тяжёлые сны, повторяющиеся кошмары, ощущение придавленности — его повод.

Мёртвые в роду. Некрещёные, безымянные, пропавшие без вести, утонувшие — тот случай, когда обычная работа с предками не находит адресата.

Рабочее переложение воззвания:

Хозяин глубины, чьего лица не видел никто и не увидит, — я не поднимаю твоей крышки.
Под тобой лежит больше, чем сверху, и лежит тихо.
Подними мне со дна то, что мне положено, и подними целиком, а не по крупице.
Что уйдёт ко мне от тебя — пусть стоит, как стоит вода в яме, а не течёт мимо.
Спускаю тебе монету, патоку и коралл; беру не торгуясь, отдам не считая.
Тем, кто остался у тебя без имени, — вода, еда и покой; я назвал их, не зная имён.
Глубина держит. Так и стоит.

Признак присутствия и его дети

Знак — тяжесть и глубина: сны о погружении, о дне, о чём-то большом под водой; внезапная неподвижность в деле, за которой следует резкая перемена; находки, поднятые из воды или из земли. Его отклик редко бывает быстрым, и это его свойство, а не неудача просителя.

Его дети — люди дна: молчаливые, с большим внутренним объёмом, тяжело раскрывающиеся, редко объясняющие себя. Работают там, где нужны выдержка и долгий горизонт: капитал, наука, глубинные ремёсла, всё, что зреет годами. Их беда — уходить в себя настолько, что снаружи это читают как безразличие.

Что закрыто

Закрыто у Олокуна больше, чем у прочих, и это следует из его природы. Закрыты: содержимое его сосуда и порядок его сборки; обряды, ведущиеся у воды жрецами; всё, что связано с открыванием и закрыванием; посвящение его жрецов там, где оно есть. В лукуми Олокуна обычно получают через бабалаво или через дом, и это не тот случай, когда собирают алтарь по описанию.

Открыто: море, синее и коралловое, деньги и патока, отданные волне, отказ смотреть на его сосуд, обращение своими словами с берега. И честное признание того, что о его поле и природе согласия нет.