Про Мари Лаво написано больше, чем про всё остальное американское корневое ремесло вместе взятое, и почти всё написанное — легенда. Разобрать её стоит не ради развенчания: под слоем вымысла лежит документированная биография свободной цветной креолки, и она интереснее сказки. Плюс здесь развязывается главный узел рубрики — чем новоорлеанская линия отличается от сельского худу.
Что документировано
Бумаги есть, и их немало: приходские записи собора Святого Людовика, акты, переписи, газеты, нотариальные документы.
- Мари Лаво родилась в Новом Орлеане около 1801 года, свободной цветной креолкой. Отец — Шарль Лаво, человек с положением; мать — свободная женщина смешанного происхождения.
- В 1819 году она обвенчалась в соборе Святого Людовика с Жаком Пари, свободным цветным, беженцем из Сан-Доминго. Венчал отец Антонио де Седелья, известный горожанам как Пер Антуан. Пари вскоре исчез из документов, и Мари много лет фигурирует в бумагах как вдова Пари.
- Дальше — долгий союз с Кристофом Гляпьоном, тоже без церковного брака, поскольку закон Луизианы такие браки не признавал. Дети рождались и умирали; до взрослого возраста дожили немногие.
- Занятие, записанное в документах: парикмахерша. Она ходила по домам, причёсывала белых креольских дам и знала городские дела изнутри — это и есть самое правдоподобное объяснение её осведомлённости, о которой ходили легенды.
- Она была практикующей католичкой, ходила в собор, крестила детей и внуков, участвовала в приходской жизни.
- Она ходила в приходскую тюрьму к осуждённым, ставила там алтари, молилась с приговорёнными и присутствовала при казнях. Об этом писали газеты при её жизни.
- Летние сборы у залива Сен-Жан и озера Понтчартрейн в ночь на Иванов день, двадцать третьего июня, — тоже газетный факт, описанный репортёрами, ходившими туда за сенсацией.
- Умерла в июне 1881 года. Некрологи в новоорлеанских газетах хвалили её как благочестивую католичку и благотворительницу — и это тон именно тех, кто писал о ней сразу после смерти.
Две Мари, а на самом деле больше
Главный узел путаницы: их было по меньшей мере две.
У Лаво было две дочери, носивших имя Мари. Старшая, Мари Элоиза Эшарист Гляпьон, родилась в конце двадцатых годов и, по преобладающему мнению исследователей, продолжила дело матери — именно её обычно называют Мари Лаво Второй. Младшая, Мари Филомена, дожила до конца века, жила в семейном домике на улице Святой Анны и разговаривала с репортёрами после смерти матери — причём отрицала, что мать занималась вуду.
Отсюда и знаменитая легенда о «нестареющей Мари»: горожане десятилетиями видели на обрядах женщину, которая не старела. Объяснение простое и неромантичное — их было двое, мать и дочь, похожие и одинаково названные. Но даже привычное деление на «первую» и «вторую» — упрощение, потому что Мари в этой семье было две дочери, и кто из них когда действовал, по документам разделяется плохо.
Легенда
Список того, что рассказывают и что документами не подтверждается.
- Змея по имени Зомби. Змея в новоорлеанских обрядах действительно фигурирует в газетных описаниях девятнадцатого века, и само слово восходит к киконго «нзамби» — божество, дух. Но «её змея по имени Зомби» как личная деталь биографии Лаво — из позднейших пересказов.
- Спасение приговорённых. Истории о том, как после её молитвы рушилась виселица или менялся приговор, ходили при жизни и множились после. Документировано другое: она к осуждённым ходила и молилась с ними, и это в глазах города значило много.
- Всесилие и власть над политиками. Легенда, выросшая из реального: парикмахерша знала всё про всех.
- Продажа гри-гри на каждом углу. Торговля амулетами в городе была, и немалая; личное участие Лаво в ней документами не подтверждается.
Гробница и кресты
Отдельный, очень поздний слой.
Считается, что Лаво похоронена в семейном склепе Гляпьонов на кладбище Сент-Луис номер один. Это не единственная версия: часть исследователей указывает на другое место погребения, и спор не закрыт.
Обычай писать на склепе три креста, стучать и оставлять подношения не имеет документированной истории девятнадцатого века. Это практика двадцатого столетия, скорее всего второй его половины, и распространилась она вместе с туристическими экскурсиями. Смотрители кладбища и историки называют её прямо вандализмом, а не традицией.
Кончилось это плохо. В 2013 году склеп покрасили розовой латексной краской целиком — реставрация обошлась дорого. С 2015 года кладбище Сент-Луис номер один закрыто для свободного посещения: попасть туда можно только с лицензированным гидом или родственникам погребённых. Тому, кто едет туда работать, стоит знать это заранее и не планировать ничего, что начинается со слов «взять земли».
Католичка и королева вуду
Для новоорлеанской линии в этом нет противоречия, и это её опознавательный признак.
Городская практика девятнадцатого века складывалась из трёх слоёв сразу: католического — святые, свечи, чётки, молитвы, святая вода; африканского и гаитянского — барабаны, танец, одержимость, змея; и торгового — аптека, каталог, амулет за деньги. Воскресные сборы на Конго-сквер, единственном месте, где рабам разрешалось собираться с барабанами, дали этой смеси открытую сцену на несколько поколений.
Поэтому глава обряда у озера могла в то же воскресенье стоять в соборе, и никто в городе не видел тут двойной жизни. Как то же самое устроено в сельском протестантском худу, разбирается в статье о худу и церкви.
Из городской линии в общий обиход ушли: гри-гри как имя для мешочка, работа со святыми под конкретные задачи, святой Экспедит на скорое решение, флоридская вода, аптечный ассортимент.
Чем город отличается от деревни
Это ключевое различение рубрики, и его стоит держать в голове.
Сельское худу — не религия. Нет пантеона, нет посвящения, нет жреца, нет общины. Есть мастер, клиент, корень и Библия. Работа делается в одиночку и по делу.
Новоорлеанская линия ближе к религиозному устройству: собрания, барабаны, пляска, одержимость, глава обряда, календарь с Ивановой ночью. Она родственна гаитянскому воду по происхождению, но это не гаитянское воду и не одно и то же с ним.
Путать их — самая частая ошибка русскоязычных текстов, и она разбирается отдельно в статье о том, почему худу и вуду постоянно смешивают.
Доктор Джон, Хёрстон и Тёрнер
Рядом с Лаво в источниках стоят другие фигуры, и без них картина неполна.
Доктор Джон, он же Жан Монтане, он же Bayou John — африканец, по разным сведениям сенегальского происхождения, целитель и гадатель, заметная фигура города середины века; о нём писали при жизни.
Зора Нил Хёрстон — писательница и антрополог, в тридцатые годы собиравшая материал в Новом Орлеане. В её книге описано ученичество у нескольких работников, включая Люка Тёрнера, который называл себя племянником Лаво. Здесь нужна осторожность: Хёрстон была одновременно исследователем и художником, и её тексты соединяют полевую запись с литературной обработкой. Часть нынешних «фактов» о Лаво пришла именно оттуда, уже пройдя через рассказчика, который считал себя её роднёй.
Тому, кому нужен корпус без литературной правки, стоит идти к записям Хайатта — им посвящена отдельная статья рубрики.
Текст держит обязательные части чина: называние, требование, условие, отпуск:
Прихожу к тебе, как приходят к старшей в доме: не с пустыми руками и не с криком. Кладу монету, ставлю свечу, наливаю воду в стакан и не трогаю камня руками. Ты знала этот город, и знала, кто в нём чего стоит, и умела молчать — научи и меня молчать и слушать. Пусть моё дело ляжет ровно: суд по правде, дорога без ямы, хлеб на столе, крыша над головой. Что мне не по силам — сними; что мне по силам — не отнимай. Я пришёл сюда один раз и один раз попросил, и не буду ходить и клянчить, и не буду писать на твоём камне. Уйду отсюда, не оглядываясь. Аминь.
Как с этим обходиться сегодня
Правила простые и практические.
Не писать на склепах и не оставлять на них краски, мела и стикеров: это уголовно наказуемая порча памятника, и охраняемые кладбища за этим следят. Подношение оставляют у подножия, если правила места это разрешают, и не оставляют ничего, что нельзя убрать.
Не покупать «наследие Лаво». Всё, что продаётся в городе с её именем, — сувенирный слой; работающее ремесло стоит рядом и торгует корнями, маслами и свечами без громких фамилий.
И главное: держать раздельно три вещи — документированную биографию свободной цветной женщины, городскую практику девятнадцатого века и туристическую легенду двадцатого. Первая — история, вторая — традиция, третья — товар.