В корпусе Хейхалот есть пласт, где никто никуда не восходит. Там ангела заставляют спуститься, и просят у него не власти, не богатства и не мести, а одного: чтобы выученное не забывалось. Князь Торы — Сар ха-Тора — и есть тот, чьё ведомство память. Разбираем, кто это, откуда взялся рассказ о нём и почему цель этого пласта переворачивает понимание всего корпуса.
Задача, которую он решает
Чтобы понять эту фигуру, надо представить, как училась традиция до печатного станка и до дешёвой бумаги.
Учение было устным. Текст держали в голове — не «знали, где посмотреть», а помнили дословно, вместе с разночтениями и спорами. Книг было мало, они были дороги, и часть материала вообще не полагалось записывать. Ученик повторял за учителем годами; тот, кто забыл, терял не сведения, а самое своё положение среди учащихся.
Отсюда понятно, почему забывание в этой среде переживалось как беда, а не как неудобство. Раввинистическая литература полна средств от забывчивости, предупреждений и сетований; в этом ряду просьба к небесному начальству о памяти выглядит не экзотикой, а естественным продолжением.
Рассказ, которым это обосновано
К «Хейхалот Раббати» примыкает повествование о происхождении тайны, и оно устроено любопытно.
Действие отнесено не к синайскому откровению, а к возвращению из вавилонского плена и постройке второго Храма. Народ в беде: враги кругом, силы на исходе, учение уходит. Израиль вопиет — и в ответ открывается тайна князя Торы: способ, которым знание удерживается без прежнего многолетнего труда.
Три черты этого рассказа стоит заметить.
Тайна дана как милость по слабости, а не как награда за заслуги. Основание — бедственное положение, а не достоинство просящих.
Она дана всем, а не одному избранному кругу: рассказ говорит об Израиле, а не о школе мудрецов.
Она привязана к Храму. Восстановление здания и восстановление знания в этом сюжете — одно дело.
О чём спорят исследователи
Кому этот пласт принадлежал, спорят давно, и обе позиции сильны.
Литература обойдённых. По одному чтению, перед нами мечта тех, кто в учёное сословие не попал: людей, у которых не было ни лет, ни средств на долгую учёбу, ни памяти нужного склада. Обещание получить знание помимо лестницы ученичества читается тогда как тихий бунт против этой лестницы. Такое понимание предложил Дэвид Гальперин, и оно объясняет, почему рассказ говорит о всём народе.
Магия учёного сословия. По другому чтению, тексты эти вышли как раз из среды, близкой к дому учения: писцов, переписчиков, младших учителей. Идеал у них насквозь школьный — не власть, не богатство, а безупречная память; и обряд построен как продолжение учебной дисциплины, а не как её отрицание. Эту линию развивал Майкл Сварц.
Спор не решён, и решать его насильно не стоит. Возможно, оба верны для разных слоёв: сюжет о всенародной милости и подробная инструкция для одиночки могли жить в одном сборнике, придя из разных мест.
Что именно обещано
Здесь нужна точность, потому что обещание обычно пересказывают шире, чем оно есть.
Обещано удержание выученного. Не понимание, не мудрость, не откровение нового, не способность решать споры. Тот, над кем совершён обряд, по этим текстам не забывает того, что учил, и учит быстрее — но учить всё равно приходится ему самому.
Отсюда и странность, которую замечали не раз: труд не отменён, он перемещён. Вместо двадцати лет повторения — недели поста, омовений, счёта и точного произнесения имён. Обряд стоит дорого; он просто стоит дорого иначе.
Почему это меняет понимание корпуса
Теперь главное, ради чего стоит держать этот пласт в голове, читая всё остальное.
Перед нами литература, где сильнейшая техника эпохи — заклятие небесных князей именами — направлена на память и на знание. Не на деньги. Не на женщин. Не на смерть врага. Не на власть над людьми.
Сравни с любым другим корпусом того же ремесла: заклинательные чаши Вавилонии защищают дом и утробу, амулеты работают на роды, заработок, суд и болезнь, поздние гримуары обещают клады и покорность духов. Здесь ничего этого нет. Здесь просят не забыть Мишну.
Из этого следуют две вещи.
Первая: корпус Хейхалот ближе к дому учения, чем к рынку. Кем бы ни были его авторы, их представление о высшем благе совпадает с представлением учёного сословия, а не с обычным набором заказчиков магии.
Вторая: восхождение и низведение оказываются одной задачей. Наверх идут, чтобы видеть; князя низводят, чтобы помнить. И то и другое — работа со знанием, а не с обстоятельствами жизни. Тот, кто читает Хейхалот как книгу могущества, читает не то, что там написано.
Возражение изнутри традиции
Было бы нечестно подать этот пласт так, будто он не встречал сопротивления. Встречал, и сильное.
Раввинистическая традиция строит достоинство учащегося именно на труде: знание, добытое через усилие, ценится выше полученного даром, а сама учёба есть служение. Есть и более острое место: рассказ о споре мудрецов, где голос с неба поддерживает одного из спорящих, а ему отвечают, что Тора не на небесах и небесное вмешательство в решение вопроса неуместно.
Поставь рядом два утверждения — «Тора не на небесах» и «низведи князя Торы, чтобы он вложил в тебя выученное» — и увидишь настоящий масштаб напряжения. Оно не разрешено ни тогда, ни потом. Практическая каббала вообще жила в этом положении: обиход её терпел, законоучители ограничивали, а спор о допустимости шёл столетиями. Об этом подробнее в подрубрике о камеот и шемот.
Родня по ведомству
Князь Торы — не единственный начальник, к которому обращались с подобным.
- Князь Лика — тот, кто стоит перед лицом; его низводят ради наставления и открытия сокрытого.
- Князь сна — к нему обращаются с вопросом на ночь, чтобы получить ответ во сне; практика оказалась самой живучей из всех и дожила до позднейшего обихода.
- Ангелы отдельных отраслей знания — счёта, письма, толкования; имена их в списках расходятся, и приписывать конкретное имя конкретной отрасли как твёрдое знание нельзя.
Общий принцип один: у знания есть начальство, и с начальством возможно дело. Как это дело устроено по шагам — пост, счёт дней, омовения, имена и признаки прихода — разобрано в отдельной статье об обряде Сар ха-Тора.