Дорогу к колеснице корпус описывает как дело, к которому допускают не всякого и не сразу. Отбор идёт по нраву, по учёности и даже по лицу; дальше — счёт дней, пост, омовения, уединение и заученные наизусть славословия. Разбираем, что именно источники требуют от человека до того, как он тронется с места, и где их требования расходятся между собой.
Кого вообще допускают
Первое условие — не техника, а биография. «Хейхалот Раббати» перечисляет то, чего за кандидатом не должно числиться, и список этот совпадает с тяжёлыми запретами общей традиции: идолослужение, кровь, запретные связи, воровство, ложная клятва, поругание Имени, наглость и беспричинная вражда к ближнему. Требуется и положительное: соблюдение заповедей, знание Писания, Мишны и законных установлений. То есть человек с обочины сюда не проходит — по крайней мере, по декларации текста.
Второе условие — учитель и круг. Практика в источниках нигде не одиночная. Есть старший, который ведёт, и есть товарищи, которые сидят рядом. Одиночного восхождения корпус не описывает вовсе.
Третье условие странное и очень характерное: осмотр лица и руки. К меркавному кругу примыкает физиогномический текст, где по чертам лба, по волосам, по линиям ладони определяют, годен ли человек, и что за ним тянется. Кандидата рассматривают, прежде чем взять. Как именно эту процедуру проводили и насколько всерьёз — сказать нельзя: текст даёт признаки, но не даёт протокола.
Счёт дней и пост
Здесь начинается место, где рукописи расходятся, и честнее сразу это сказать: единого числа дней в корпусе нет. В одних местах речь о двенадцати днях, в других о сорока, в третьих о неделе с чем-то. Числа стоят как обязательные, но они разные, и выбирать между ними по вкусу значит выдумывать.
Общая рамка выглядит так.
- Отсчитанный срок. Дни считаются подряд, сбой отменяет всё и требует начинать заново. Счёт — не украшение, а часть механики: обряд построен на числах, и число повторений славословия так же обязательно, как их текст.
- Ограничение еды. Пост здесь редко полный. Чаще это резкое сужение: хлеб, вода, отказ от мяса и вина; в отдельных местах требуется есть только то, что испёк сам, чтобы не было сомнения в чистоте.
- Отказ от нечистого прикосновения. Не подходить к мёртвому, не касаться того, что делает нечистым, держаться в стороне от женщины в срок отделения.
- Омовения. Погружение повторяется, а не делается один раз, и привязано к дням счёта.
- Уединение. Комната, где человек один; в ряде описаний — тёмная или верхняя.
- Ограничение взгляда. Не смотреть на женщин и в некоторых местах — на цветное платье; глаз держат пустым.
Логика этого набора не в аскезе как заслуге. Она в другом: человек делается прозрачным и лёгким, вычищенным до состояния, в котором к нему не за что зацепиться стражам. Это тот же принцип, что в храмовой чистоте священника: не «страдание очищает», а «нечистого не впускают внутрь».
Поза, голос и счёт
Само действие описано скупо, но узнаваемо. Практик садится и кладёт голову между колен — поза, взятая из рассказа об Илии на горе Кармил, где пророк в этом положении ждёт дождя. Тело складывается, взгляд уходит в темноту.
Дальше — голос. Произносятся славословия: длинные цепи величаний, где почти нет содержания и всё держится на нарастающем ритме и повторе. Их читают вслух, шёпотом или напевом, положенное число раз. Гимнический пласт корпуса огромен именно потому, что он и есть рабочий инструмент, а не украшение к описаниям.
Текста славословий я здесь не сочиняю. Слова берутся из самих памятников — «Хейхалот Раббати» состоит из них едва ли не наполовину, — и любая моя подделка под них была бы выдачей собственного сочинения за формулу корпуса. То же касается имён, которые предъявляют у врат: о них отдельно сказано в статьях об именах-пропусках и о печатях.
Круг, который сидит рядом
Самая живая сцена подготовки в корпусе — не про пост, а про товарищей. Рабби Нехунья бен ха-Кана сидит перед собранием мудрецов и, находясь у престола, говорит, а сидящие вокруг записывают за ним. Практик в этом описании работает как язык: он там, а разъяснение получают здесь.
Когда его понадобилось вернуть, поступили так: взяли кусок тонкой ткани, которой коснулась женщина в состоянии сомнительной, наименьшей нечистоты, и положили ему на колени. Нечистоты хватило, чтобы его отпустили от престола, и не хватило, чтобы осквернить его самого.
Из этой сцены следуют две вещи, важные для понимания всего дела. Первая: чистота работает как пропуск и как выключатель. Достаточно микроскопического касания нечистого — и доступ закрывается мгновенно. Вторая: возвращение планируют заранее. Люди вокруг знают, чем прервать, и держат средство наготове. Уход без подстраховки корпусом не предполагается.
Признаки, что подготовка идёт правильно
Источники дают немного, но кое-что дают: пропадает интерес к еде и разговору; на счёт дней перестаёт уходить усилие; заученные славословия начинают идти сами, без припоминания слов. Приходит ощущение присутствия чужого внимания — в текстах о низведении князя это описано отдельно и подробнее.
Плохие признаки тоже названы прямо: страх, который не проходит, а нарастает; путаница в счёте; сны, после которых утром трясёт. По логике корпуса это не «испытание, которое надо перетерпеть», а сообщение о том, что человек взялся не за своё дело или не выдержал чистоты. Что источники говорят о цене ошибки — разобрано в статье об опасностях восхождения.
Прямо о теле
Здесь надо сказать без обиняков, потому что материал в этой части не безобиден. Долгий пост — реальный медицинский риск, а не только духовное упражнение: обезвоживание, падение натрия и калия в крови, обмороки, нарушение ритма сердца. Многодневное ограничение еды опасно при диабете, при расстройствах пищевого поведения, при беременности, при приёме лекарств от давления и сердца. Сорок дней на хлебе и воде — не метафора, и люди от такого попадают в больницу.
Традиция называет свою цену честно, и я называю свою: это часть темы, а не приписка. Тексты рассчитаны на человека, живущего внутри общины, с её надзором и её кормлением; воспроизведение цифр в одиночку, по книге — совсем другая ситуация, чем описанная в источнике.