Строка первая: «Я — Атум, когда я был один в Нуне».
Строка вторая, мельче, другой разметкой: «Что это значит? Это значит — Ра, когда он начал править тем, что создал».
Строка третья: «Другие говорят…»
Останови здесь и посмотри, что происходит. Текст, который человек берёт с собой в могилу, текст, от точности произнесения которого зависит его существование, — сам себя комментирует. И комментирует не один раз. Он даёт толкование, потом даёт второе, потом иногда третье. Толкования друг другу противоречат. Между ними не выбрано.
Так не делают ни в одном сакральном тексте, который ты знаешь. Библия не поясняет себя внутри себя. Веды не приписывают на полях «другие говорят». Комментарий везде приходит потом, снаружи, от другого человека, из другого века, и обычно с претензией на то, чтобы победить остальные комментарии.
А здесь автор и толкователь — в одном свитке. Иногда, судя по почерку, в одной руке.
И самое неудобное: в одном месте главы 17 стоит вопрос «что это?» — и ответ: «это вода, это Нун, отец богов». А следом, без паузы: «другие говорят: это Ра».
Нун — первичная тьма, недвижная вода до всего. Ра — солнце, свет, движение. Это не оттенки. Это противоположности. Жрец, писавший свиток, записал обе и не вычеркнул ни одной.
Он не был растерян. Он знал, что делает. Разбираемся, что именно.
Текст, который спорит сам с собой
Сначала о размерах. Глава 17 — одна из самых длинных и самых нарядных в Книге Мёртвых. В хороших свитках Нового царства она открывает свиток или стоит близко к началу, ей отдают лучшую полосу и длинную ленту виньеток поверху.
Заголовок у неё огромный, составной, и он обещает многое сразу: начало восхвалений и прославлений, выхода из Дуата и нисхождения в него, бытия блаженным Ахом в прекрасном Западе, выхода днём, принятия любого облика, какого пожелаешь, игры в сенет, сидения в беседке, выхода живой душой.
Заметь, что в этом перечне рядом стоят «быть преображённым светом» и «играть в настольную игру». Египтянин не видел здесь перепада регистра. Посмертие для него — не сплошной торжественный обряд, а жизнь, в которой есть и свет, и доска для сенета. В папирусе Ани (Британский музей, EA 10470, около 1250 года до н. э.) виньетка к главе 17 так и начинается: Ани с женой Туту сидят в беседке и играют в сенет. Дальше по ленте — Ба-птица, два льва спина к спине, птица Бену, мумия на ложе с Исидой и Нефтидой в виде соколиц. И только потом идёт всё остальное.
Теперь о механике.
Основной текст главы — речь от первого лица, цепочка отождествлений. «Я — Атум». «Я — Ра при его первом восходе». «Я — великий бог, возникший сам собой». «Я — вчера, я знаю завтра». «Я — тот великий кот».
И после каждого такого утверждения — вопрос. По-египетски он звучит примерно как птер эр эф су: «что это такое?» И следом ответ: «это такой-то».
А потом — формула кай джед: «другие говорят». И второй ответ. Иногда третий.
Три наблюдения, которые редко проговаривают вслух.
Первое. Вопрос задаёт не читатель. Вопрос встроен в текст. То есть тот, кто составлял главу, заранее знал, где именно человек споткнётся, и поставил там вопрос сам.
Второе. Толкования не смягчают друг друга. Они не «дополняют», как любят писать в примечаниях к переводам. «Это Нун» и «это Ра» — взаимоисключающие ответы на один вопрос. Никакой попытки согласовать их нет. Ни «то есть», ни «иначе говоря», ни «в другом смысле». Просто: другие говорят.
Третье. Толкования — не позднейшая приписка. Они пришли вместе с текстом, и это самое интересное. Об этом — следующий раздел.
Древнее ядро: изречение 335
У главы 17 есть прямой предок, и мы его знаем поимённо: изречение 335 Текстов Саркофагов.
Тексты Саркофагов — это Первый переходный период и Среднее царство, примерно XXI–XVIII века до н. э. Их писали на внутренних стенках деревянных гробов, чаще всего чиновничьих, и лучшие образцы происходят из некрополя эль-Берше в Среднем Египте. Изречение 335 — одно из самых распространённых во всём корпусе: его копировали десятками.
И вот главное.
Глоссы в нём уже есть.
Не появились позже. Не добавлены жрецами Нового царства к тёмному древнему тексту. Уже в Среднем царстве, на стенке гроба, стоит: «Я — Атум…» — «Что это? Это…» — «Другие говорят…».
Дальше идёт вывод, от которого стоит на секунду остановиться. Если в Среднем царстве текст уже нуждался в объяснении — значит, ядро старше. Насколько — мы не знаем. Оно могло идти из Древнего царства, из храмового обихода Гелиополя, из устной передачи, следов которой нет вовсе. Но факт таков: к моменту первой записи текст уже был непонятен своим же носителям настолько, что его записали вместе с инструкцией по прочтению.
Это не редкость в истории — так бывает со всеми старыми ритуальными формулами. Редкость в другом: обычно непонятное заменяют. Правят на понятное, подгоняют, осовременивают. Египтяне поступили наоборот: сохранили тёмное место в неприкосновенности и приписали сбоку, что оно, по мнению одних, значит вот это, а по мнению других — вот то.
И ещё одна деталь, совсем уже головокружительная. В некоторых версиях глоссы имеют собственные глоссы. То есть объяснение объясняется. «Это Ра» — «что это значит? это значит…». Комментарий второго уровня, поверх комментария первого, внутри одного погребального текста, за две тысячи лет до того, как кто-либо в мире начал этим заниматься профессионально.
К Новому царству изречение 335 превращается в главу 17 — разрастается, обрастает виньетками, становится парадным центром свитка. В саисскую редакцию (XXVI династия, VII–VI века до н. э.) входит уже в закреплённом виде и в этом виде тиражируется до птолемеевского времени. И глоссы никуда не деваются. Тысяча лет — а «другие говорят» стоит на месте.
Правда, к позднему времени с ним происходит то же, что со всем остальным: часть глосс портится при копировании, часть теряет связь с тем, что комментирует, кое-где ответ стоит не под своим вопросом. Живой спор превращается в переписанный спор. Но даже испорченный, он не выброшен.
Кот у дерева ишед
Возьмём самое известное место главы — оно же лучший образец того, как работает вся конструкция.
Основной текст: «Я — тот великий кот, который был у дерева ишед в Иуну в ту ночь, когда были уничтожены враги Владыки Всего».
Иуну — Гелиополь. Дерево ишед — священное дерево (обычно отождествляют с персеей), растущее в Гелиополе; на его листьях записывают годы царствования, оно связано с солнцем и с временем.
Ночь. Дерево. Кот. Враги уничтожены.
Что это вообще такое?
И тут текст сам себя спрашивает: что это за великий кот?
Ответ первый: это сам Ра. Его назвали «кот» — «миу», — когда Сиа сказал о нём: «он подобен — „ми“ — тому, что он сделал», — так возникло его имя «кот».
Разбери, что здесь произошло. Тебе объяснили загадочный образ через игру слов. Миу (кот) — потому что ми (подобен). Для нас это натяжка, каламбур, объяснение, которое ничего не объясняет. Для египтянина это железный аргумент, потому что имя — Рен, а Рен не бирка. Совпадение звучания для него не совпадение: если два слова звучат похоже, между вещами есть связь по существу. Этимология в египетском смысле — не история слова, а вскрытие его устройства.
Ответ второй, немедленно следом: другие говорят: это Шу, который распорядился наследством Геба и Осириса.
Стоп. Шу — воздух, тот, кто разделил небо и землю. Ра — солнце. Кот — либо один, либо другой. Текст даёт обоих и идёт дальше.
Что же до самого кота — его рисовали. Лучшее изображение не в папирусе, а на стене: гробница Сеннеджема в Дейр эль-Медине, номер TT1, XIX династия. Ремесленник, строивший царские гробницы, расписал свою собственную — и там, на стене, сидит пятнистый кот с ножом в лапе и отрезает голову змею у подножия дерева. Змей — Апоп. Дерево — ишед.
Одна из самых знаменитых картинок Египта, её печатают на всём подряд, обычно с подписью «египтяне любили кошек». Египтяне действительно любили кошек. Но здесь не про это. Здесь солнце в облике кота ночью, у дерева времени, разделывает то, что пытается остановить ход.
А кто именно кот — Ра или Шу — не решено. И на картинке не решено тоже: подписи нет.
Вчера и Завтра сидят спина к спине
Ещё одно место, ещё одна пара глосс, и, на мой вкус, самое красивое, что есть в этой главе.
Основной текст: «Я — вчера, я знаю завтра».
Вопрос: что это?
Ответ: вчера — это Осирис. Завтра — это Ра.
Останови на секунду. Это не поэзия. Это определение, и оно точное.
Осирис — тот, кто уже прошёл через смерть. Он завершён. Он не меняется. Он есть то, что случилось, — и в этом смысле он и есть прошедшее: неотменяемое, состоявшееся, лежащее. Ра — тот, кто взойдёт. Он ещё не наступил, он идёт, он каждую ночь пересобирается заново, и каждое утро он — новый. Он и есть предстоящее.
И тот, кто произносит эту фразу, объявляет себя обоими сразу.
Теперь посмотри на виньетку. В папирусе Ани, в ленте над главой 17, сидят два льва спина к спине, а между ними — знак ахет, горизонт: солнечный диск в разрыве между двумя холмами. Львы имеют имена, и имена подписаны: Сеф — Вчера, и Дуау — Завтра.
Эта двойная львиная пара — Рути, «двойной лев». Восточный горизонт и западный, вход и выход, то, откуда солнце вышло, и то, куда войдёт. Между ними — не пустота. Между ними стоит сейчас, и оно нарисовано как восходящий диск.
Замри над этим на минуту. Египтянин, которому нужно было сказать «настоящее», не имел слова для абстрактного «сейчас». И он сделал вещь получше: посадил Вчера и Завтра спинами друг к другу и поместил между ними солнце. Настоящее — это не отрезок времени. Это место между двумя львами, узкое, ровно в ширину диска, и оба льва смотрят наружу, каждый в свою сторону.
Ты сейчас находишься именно там. Больше нигде находиться нельзя.
Почему египтологи XIX века решили, что перед ними бред
Первые переводчики главы 17 испытали профессиональное отчаяние.
Логика их была понятной. Есть текст. В тексте вопрос и два взаимоисключающих ответа. Значит, одно из двух: либо перед нами испорченная рукопись, где сплавились разные редакции, либо перед нами мышление, ещё не доросшее до закона противоречия, — «примитивное», «дологическое», путающее аналогию с тождеством. Эту вторую версию в разных формулировках проговаривали много раз, и она удобно ложилась в общую рамку века: у нас логика, у них магия и туман.
Заметь, что обе версии исходят из одного молчаливого допущения: противоречие есть дефект. Либо дефект передачи, либо дефект ума.
Сдвиг произошёл в XX веке, и лучше всех его сформулировал Анри Франкфорт, предложив говорить о множественности подходов (multiplicity of approaches). Суть проста и неприятна для нашей привычки. Египтянин не строил единой непротиворечивой системы, потому что не считал непротиворечивость критерием истины. Он строил набор рабочих описаний, каждое из которых верно в своей плоскости, и не испытывал нужды сводить их в одно. Небо — корова. Небо — женщина, выгнувшаяся над землёй. Небо — водная гладь, по которой плывёт ладья. Три несовместимых описания в одном храме, на одной стене, в одном тексте. И это не три ошибки и не три поэтических вольности. Это три инструмента.
Требование «выбери одно» — греческое. Закон противоречия как норма мышления оформлен Аристотелем, и мы все, включая самых нерелигиозных из нас, — его наследники по прямой. Египтянин под эту норму не подписывался. Он жил на две тысячи лет раньше и в другой логике.
Отдельно идёт спор, который до конца не решён и сегодня: чем именно являются глоссы.
Версия первая: это комментарий. Тогда глава 17 — древнейший в мире богословский комментарий, экзегеза, снабжённая аппаратом разночтений. Раньше гомеровских схолий на полторы тысячи лет. Раньше талмудической традиции — на две с лишним. Мысль отрезвляющая: жанр «текст плюс толкование плюс альтернативное толкование» изобретён не в Александрии и не в Явне, а на стенке гроба среднеегипетского чиновника.
Версия вторая: это не комментарий, а часть самого заклинания. Вопрос «что это?» произносится вслух — возможно, вторым голосом, — и ответ на него тоже произносится. Тогда перед нами не примечание, а литургический диалог, катехизис: спрашивающий и отвечающий, и оба реплики нужны, чтобы формула сработала.
Я склоняюсь ко второму, и вот почему. Комментарий пишут, чтобы понять. Заклинание произносят, чтобы сделать. А глава 17 лежит у человека в гробу не для чтения на досуге. Если вопрос и ответ переписывали тысячу лет вместе с основным текстом, ни разу не отделив, — значит, они работают вместе.
Но и здесь честно: доказательства нет. Есть только упрямый факт, что за тысячу лет никто не убрал ни вопрос, ни второй ответ.
Второй слой: почему выбрать было нельзя
Теперь соберём.
Первое: имена — это ручки.
Рен в египетской системе не ярлык, а то, чем вещь держится в бытии, и одновременно — способ за неё взяться. У сложной вещи ручек несколько. Сказать «кот — это Ра» и сказать «кот — это Шу» — не значит выдвинуть две конкурирующие гипотезы. Это значит назвать два разных хвата для одного и того же.
Вопрос «а как на самом деле?» здесь не то чтобы запрещён. Он просто не про то. Так же бессмысленно спрашивать у слесаря, какой ключ на самом деле правильный, — правильный тот, который подходит к этой гайке. Египтянин не выбирал между Ра и Шу, потому что не собирался выбирать: ему нужны были оба, для разных гаек.
Отсюда, кстати, ясно, зачем нужно «другие говорят». Не для полноты картины и не из вежливости к коллегам. Это комплектация: в ящик кладут второй ключ, потому что первым откроется не всё.
Второе: Маат — не непротиворечивость.
Маат — строй, соразмерность, то, как вещи держатся вместе. Ничто в этом понятии не требует, чтобы описания вещей были совместимы между собой. Требуется, чтобы работало: чтобы солнце всходило, чтобы разлив приходил, чтобы мёртвый шёл дальше, а не застревал. Исфет — не логическая ошибка. Исфет — распад строя.
Если так, то текст, дающий два несовместимых толкования, не нарушает Маат ни на волос. Он нарушил бы её, если бы не работал.
Третье, и здесь всё сходится: посмотри, о чём эта глава.
Она — о начале. «Я — Атум, когда я был один в Нуне». Это точка до различения. Нун — не пустота, а неразделённая полнота: воды, в которых уже есть всё, но ещё ничто не выделено, не названо, не отделено от другого. Творение в египетской космогонии — это не изготовление вещей из ничего. Это выход различий из того, где различий не было.
А теперь спроси себя: каким должен быть текст, который переносит человека в точку до различения?
Он не может быть однозначным. Однозначность — это уже проведённая граница, уже сделанный выбор, уже состоявшееся творение. Текст о моменте, когда ничто ещё не разделено, обязан сам быть неразделённым: Нун и Ра, Ра и Шу, вчера и завтра, всё сразу, ничего не вычеркнуто.
Форма главы 17 — это и есть её содержание. Она не описывает состояние до различения. Она вводит в него — тем, что отказывается различить.
Ответ «это Нун» и ответ «это Ра» стоят рядом не потому, что жрец сомневался. Они стоят рядом, потому что в той точке, куда ведёт текст, между ними ещё нет разницы. Она появится через строчку. Через строчку взойдёт солнце.
И тогда становится понятно, почему египтяне так уверенно держали эту главу тысячу лет и не пытались её причесать. Причесать — значит сломать.
Практика: метод глоссы
Дальше — рабочая часть. Метод простой, древний, и он неудобен ровно тем, чем должен быть неудобен: не даёт закрыть вопрос.
Для чего он вообще
У любого человека есть привычный способ понимать происходящее. Первое толкование, которое приходит в голову, — не «правда», а умолчание: то, что твоя голова выдаёт по умолчанию, потому что так короче. Ты не выбираешь его, оно выбирается само за долю секунды, и дальше ты живёшь внутри него, принимая за реальность.
«Она не ответила — значит, обиделась». «Не взяли — значит, я не тяну». «Приснился отец — значит, он что-то хочет сказать».
Метод глоссы бьёт ровно сюда. Он не спрашивает «правда ли это». Он требует написать рядом второе толкование, несовместимое с первым, и не выбрать между ними.
Это не «позитивное мышление» и не переформулирование в лучшую сторону. Второй ответ вовсе не обязан быть приятнее. Он обязан быть другим ключом.
Протокол
Работа письменная. Двадцать минут, лучше от руки.
- Запиши образ или событие дословно. Одна фраза, без объяснений, без прилагательных, только то, что было. Не «она демонстративно молчала», а «она не ответила на сообщение три дня». Не «мне приснился жуткий сон про воду», а «мне приснилась вода в квартире по щиколотку». Основной текст главы 17 тоже голый: «Я — тот великий кот у дерева ишед». Ни одного оценочного слова.
- Поставь вопрос буквально. Напиши: что это? Именно так, отдельной строкой. Это не формальность. Вопрос, написанный рукой, работает не так, как вопрос, подуманный.
- Ответ первый. Напиши то, что пришло сразу. Не улучшай, не смягчай, не умничай. Это твоё умолчание, и его надо увидеть в неприкрашенном виде.
- Напиши «другие говорят». Ровно этими словами. И дай второе толкование — несовместимое с первым. Не оттенок, не «а может, ещё и…», а такое, которое не может быть верным одновременно с первым.
- Ещё раз: «другие говорят». Третье. Оно даётся тяжелее всего, и именно оно обычно оказывается самым полезным, потому что на третьем заканчивается репертуар и начинается работа.
- Не выбирай. Ни сейчас, ни сегодня. Оставь все три стоять. Закрой тетрадь.
- Вернись через три дня и не выбирай снова. Вместо этого спроси другое: каким из трёх толкований я эти три дня жил? Вот это — единственный настоящий результат упражнения. Ты увидишь, что тело и поступки уже выбрали, пока голова держала три версии. И этот выбор — и есть твоё умолчание, теперь видимое.
Проверка: настоящие ли у тебя глоссы
Три ответа легко подделать, и почти все подделывают на первых заходах. Тест жёсткий и однозначный.
Толкования должны быть несовместимы. Если все три могут быть верны одновременно — у тебя не три толкования, а одно, размазанное на три абзаца. Пример подделки: «она обиделась» / «она устала» / «ей было некогда». Это одно и то же толкование — «дело в её состоянии» — в трёх костюмах. Настоящий второй ответ звучит иначе: «дело вообще не во мне и не в ней, а в том, что я третий месяц жду от неё разрешения на то, что решаю сам».
Каждое должно быть неприятно по-своему. Если второе и третье комфортнее первого — ты не толкуешь, а утешаешься.
Каждое должно менять твоё следующее действие. Толкование, из которого ничего не следует, — не ключ, а украшение. Проверь: если верно первое, что я делаю завтра? Если второе — что? Если ответы совпадают, значит, толкований по-прежнему одно.
Чего этот метод не даёт
Скажу прямо, потому что здесь ломаются чаще всего.
Он не даёт права не решать. Египтянин, записавший три глоссы, всё равно хоронил одно тело в один день, в одну гробницу, по одному обряду. Множественность живёт в понимании. Действие всегда одно, и оно всегда однозначно. Тот, кто вынес «всё относительно, поэтому я подожду», не понял ничего: он получил паралич и назвал его мудростью.
Он не означает, что все толкования равны. Обрати внимание: в главе 17 не написано «толкований бесконечно много, выбирай любое». Написано конкретно: вот это, а другие говорят — вот это. Закрытый короткий список. Два-три ответа, названных поимённо, с ответственностью за каждый. Это противоположность релятивизму: релятивист не назовёт ни одного, потому что ему не за что отвечать.
Он не заменяет действие мышлением. Три ключа нужны, чтобы открыть, а не чтобы разложить их на столе и любоваться комплектом.
Если пошло не так
Не рождается второй ответ. Самый частый случай, и это не творческое бессилие. Это значит, что первое толкование к чему-то прикреплено: на нём висит обида, самооценка, отношения, объяснение всей твоей жизни. Тогда работай не с образом, а с вопросом: «что рухнет, если верно другое?» Ответ будет, и он окажется важнее самого упражнения.
Все три ответа — про то, какой ты плохой. Тогда ты не толкуешь, а обвиняешь, а обвиняешь одним и тем же голосом трижды. Формально требование выполнено, по сути — нет. Правило: хотя бы одно из трёх толкований обязано быть не про тебя. В мире есть причины помимо тебя, и их всегда больше, чем твоих.
Три дня прошли, а прожил ты чем-то четвёртым, ни на одно из записанных не похожим. Это лучший исход, а не сбой. Значит, твоё настоящее умолчание было настолько привычным, что не попало даже в список. Запиши его четвёртым. Теперь ты его видишь.
Накрыло тревогой от нерешённости. Нормально в первые разы. Мы натренированы закрывать вопрос как можно быстрее — незакрытый вопрос ощущается как угроза. Держи его открытым три дня, только три. Это тренируемо, как задержка дыхания, и примерно с той же скоростью растёт.
Вопросы, которые стоит задать себе
- Какое толкование моей собственной жизни я держу настолько долго, что перестал считать его толкованием?
- Что я перестану делать, если оно неверно?
- Где у меня записан только один ответ, потому что второй слишком дорого стоит?
- И то самое: чем я жил последние три дня — тем, что думал, или тем, что делал?
Жрец, переписывавший главу 17 в фиванской мастерской при XIX династии, дошёл до строки «Я — великий бог, возникший сам собой», написал «что это? это вода, это Нун, отец богов», обмакнул кисть и вывел следом: «другие говорят: это Ра».
Он мог вычеркнуть. Ему никто не мешал. Свиток был на заказ, покупатель в текст не вчитывался, а конкурирующей версии никто бы не хватился. Тысячу лет подряд, в сотнях мастерских, каждый из них мог вычеркнуть — и ни один не вычеркнул.
Это не небрежность и не суеверный страх тронуть древнее. Это профессиональная позиция, и она сформулирована точнее, чем в большинстве позднейшей философии: истина многослойна, а слои не сводятся друг к другу без потери. Убери «другие говорят» — и текст станет аккуратнее, понятнее и мертвее. Ровно на один ключ беднее.
Мы устроены иначе. Нам нужно, чтобы у вопроса был один ответ, и мы называем это ясностью. Иногда так и есть. Но чаще то, что мы принимаем за ясность, — просто первое толкование, пришедшее в голову и не встретившее сопротивления. Умолчание, которое мы приняли за реальность и с тех пор в ней живём.
Египетский писец знал этот приём и умел ему не поддаваться. У него было три слова против него. Возьми их себе, они не запатентованы: другие говорят.