Слово «договор» покрывает две несхожие вещи. В печатном гримуаре это письменный акт с пунктами, сроком и подписью, заключаемый в круге. В русской низовой традиции это устный уговор на ничейном месте, куда человек приходит, отрёкшись от прежней принадлежности. Различаются они не колоритом, а механикой — и разбирать надо именно механику, узел за узлом.
Что вообще заключается
Гримуар заключает сделку. Стороны обмениваются обязательствами: дух даёт вещь или услугу, человек обязуется вознаграждением. Это перенос в потусторонний обиход обычной европейской расписки — с хирографом, сроком и удостоверением, о чём подробно в разборе истории пакта кровью.
Низовая традиция меняет подданство. Человек не выменивает услугу, а переходит на другую сторону: перестаёт быть своим для крещёного мира. Отсюда и снятый крест, и отречение от отца с матерью, и запрет входить в церковь. Формулы отречения разобраны отдельно, и в них видно, что предмет там не услуга, а сама принадлежность.
Из этого корневого различия вытекают все прочие.
Форма
Гримуарная. Письменная. Две расписки, обе составлены заранее, обе подписаны, одна остаётся у духа, другая у человека. Форма обязательна: неподписанной сделки в «Красном драконе» не существует.
Низовая. Устная. Ни бумаги, ни знака, ни печати. Договор существует только как сказанное вслух и услышанное.
Следствие серьёзнее, чем кажется. Письменный акт можно предъявить — и себе, и другому, и суду; потому в западной демонологии XV–XVII веков договор и стал составом преступления. Русское следствие искало не бумагу, а слова: о чём говорил, от чего отрекался. Устный договор не оставляет улики — но и не оставляет ничего, что можно отнять или вернуть.
Вход
Гримуар очищает. Четверть луны воздержания, трёхдневный пост, исповедь, новые орудия. Смысл — привести оператора в состояние, при котором он вправе произносить божественные имена и ими принуждать. Он остаётся в своей вере и на её основании требует.
Низовая традиция снимает принадлежность. Крест долой, молитву долой, родителей долой, идти не перекрестясь и не благословясь. Смысл прямо обратный: человек делается ничьим, чтобы стать доступным.
Это самая жёсткая точка расхождения. Гримуарный оператор входит в разговор как истец с правом; низовой — как перешедший. Первый может уйти, оставшись прежним. Второй уже изменился к моменту, когда прозвучало первое слово.
Кто вторая сторона
Гримуар знает её по имени, чину и ведомству. Люцифуге Рофокале — первый министр, распоряжается казной земли, подчинён Люциферу, имеет своих подчинённых. Вся конструкция иерархична, и обращение идёт по инстанции: к императору с просьбой прислать министра.
Низовая традиция знает место, а не имя. На перекрёстке приходит тот, кто приходит; его называют по облику — проезжий, барин, солдат, чёрный человек, — или вовсе «он». У бани и мельницы имена есть — банник, обдериха, водяной, — но это хозяева мест, а не должностные лица.
Отсюда разница в приёмах. Гримуар работает именем: назвать, обязать, принудить, отпустить. Низовая практика работает местом и временем: прийти туда, в тот час, встать так, не оборачиваться. Приём допроса имени в перекрёсточной сделке не применяется вовсе.
Предмет и цена
Гримуар. Предмет со стороны духа определён: ближайшее сокровище, конкретная услуга. Предмет со стороны человека не определён — «вознаградить». Разбор по пунктам показывает, чем это оборачивается: обязательство без названного предмета определяет тот, кто вправе требовать.
Низовая традиция. Предмет с обеих сторон назван и вносится сразу. Просят коротко и в числах; платят живым, оставленным на месте, выдержанным испытанием, отданным крестом. И отдельная цена — та, что известна всей деревне заранее: тяжёлая смерть, невозможность умереть без передачи ремесла, помощники, которых нельзя оставить без работы, деньги, которые не держатся.
Сведём честно: низовая модель дороже и честнее, гримуарная дешевле на вид и мутнее по существу.
Срок
Гримуар. Двадцать лет — твёрдо, в обеих расписках. Отсрочка и есть механизм: обязательство берёт один человек, а исполняет тот, кем он станет.
Низовая традиция. Срока в этом смысле нет: плата внесена сегодня, последствие начинается сегодня же. Мельничный уговор — единственный со сроком в собственном смысле, и тот привязан к делу: стоит мельница — держится слово.
Гарант и санкция
Здесь разница решающая, и в обеих моделях ответ невесёлый.
Гримуар призывает божественные имена, но инстанции не устанавливает. Имена работают в момент явления как средство принуждения; суда, к которому можно апеллировать через двадцать лет, нет. Санкция односторонняя: последствия нарушения расписаны для человека, для духа — нет.
Низовая традиция гаранта не вводит вообще. Держит не инстанция, а сама сделка: взявший силу несёт её последствия автоматически, без разбирательства. Нарушить уговор с хозяином места — значит потерять то, ради чего шёл, и получить обратный ход. Это не наказание, а свойство.
Выход
Гримуар не даёт выхода. Отпуск духа закрывает сеанс, но не обязательство; пункта о расторжении нет ни строки. Что предлагала внешняя традиция — возвращение расписки по образцу легенды о Феофиле — разобрано в статье о расторжении.
Низовая традиция даёт один выход — передачу. Ремесло сдают ученику, помощников сбывают с рук, чёрную книгу отдают тому, кто возьмёт по своей воле; как её получают и почему боятся держать, разобрано отдельно. Отменить нельзя, сбыть можно.
Что переносимо между моделями
Не всё, но кое-что.
- Заранее написанный текст и запрет говорить своими словами. Гримуарное правило; в перекрёсточном обряде запрет отвечать о себе — то же самое.
- Определённость предмета. Низовое правило, которого гримуару не хватает: просить в числах и в сроках.
- Плата вперёд. Внесённое сразу снимает главный порок пакта — расплату отложенным собой.
- Порядок выхода, оговорённый до входа. Мельничный уговор это умеет: несу — держишь, перестал — отпустил.
Чем это кончается
Две модели решают разные задачи и потому несводимы. Гримуар годится, когда нужен предмет: клад, вещь, услуга, — и платится за него бумагой с неназванной ценой. Низовая практика годится, когда нужно стать: получить ремесло, силу, помощников, — и платится за это положением человека в мире, названным заранее и вслух.
Формула держит все обязательные части заговора — уговор, в котором названо то, чего нет ни в одной расписке «Красного дракона»:
Не крещёный стою и не отрёкшийся; каков пришёл, таков и уйду. Не бумагой к тебе, а словом; не через двадцать лет, а нынче.
>
Прошу названное: (дело, число, срок). Даю названное: (что несёшь и когда). Ни того, ни другого после не переменю и не переспрошу.
>
И вот чего в расписках не пишут, а я скажу: покуда несу — держи; перестану нести — отпусти без обиды и без спроса. Не возьму больше уговорённого, и ты с меня больше уговорённого не спросишь. Ни имени моего впрок, ни дыхания моего в залог, ни того, кем я стану, — они не мои, чтобы ими платить.
>
Разошлись дороги — разошлись и мы. Сказано вслух, услышано, и на том конец.
Хуже всего выглядит попытка совместить: прийти на перекрёсток с распиской или выложить круг в бане. В такой смеси не работает ни место, ни имя, зато цена берётся по обеим. Разбор того, почему договорная модель как таковая не проходит по Маат — не потому, что она грешна, а потому, что обязательство в ней устроено негодно, — вынесен в отдельную статью.