Русская низовая традиция обходится без расписки, срока и подписи. Договор здесь заключается устно, в определённом месте и с определённой платой, и вся его сила держится на месте. Мест таких три основных — перекрёсток, мельница и баня, — и они не взаимозаменяемы: у каждого свой распорядитель, свой набор просимого и свой порядок.
Почему вообще место
Гримуарный оператор носит силу с собой: у него круг, жезл, освящённые орудия и божественные имена, которыми он принуждает. Куда бы он ни пришёл, он выложит круг и станет в нём.
В низовой традиции всё наоборот. Оператор не приносит ничего, кроме себя и платы. Работает место, и человек только приходит туда, где сделка возможна. Отсюда и требование к месту одно и то же во всех трёх случаях: оно должно быть не своим. Не жилым, не крещёным, не хозяйским. Пока ты стоишь на своей земле и под своей крышей, ты под своей защитой — и договориться там не с кем.
Это же объясняет отречение. Чтобы место сработало, человек должен перестать быть чужим для него: снять крест, не молиться, не поминать родителей, идти без спутника. Гримуар очищает оператора, чтобы он был вправе приказывать. Низовая традиция снимает с него принадлежность, чтобы с ним стало можно говорить. Формулы отречения и их устройство разбираются отдельно, и там видно, до какой степени это шаг обратный, а не подготовительный.
Перекрёсток
Кто там. Хозяина у схождения дорог нет, и потому приходит тот, кто нигде не хозяин. По записям он является проезжим, барином, солдатом, чёрным человеком без лица; в поздних говорят просто «он». Перекрёсток — ещё и место заложных покойников: туда сносили то, от чего избавлялись, там оставляли болезни, там хоронили тех, кого не брала земля кладбища.
О чём просят. Деньги, торговая удача, помощники, наведение и отведение, разыскать пропавшее. Просят коротко и в числах: расплывчатую просьбу традиция считает обречённой.
Порядок. Полночь, крест дома, три зова, не оборачиваться, не отвечать о себе, из рук не брать, назад идти молча. Плата приносится с собой и оставляется; чаще всего это живое — чёрная птица без единого белого пера, — и обряд с ней разобран целиком отдельно.
Мельница
Кто там. Мельник в русских представлениях — договорной человек по должности. Он держит плотину и колесо, то есть распоряжается водой, а вода имеет хозяина. Отсюда общерусская уверенность, что без уговора с водяным мельница не стоит: плотину прорвёт, колесо станет, жернов разойдётся.
Чем платят. Записи в разных губерниях называют разное, и объединяет их одно — плата живым, спущенным под колесо или в омут. Называют коня, чёрного петуха, реже иное; в поздних записях плату сводят к хлебу, к первой горсти муки нового помола, к рюмке, вылитой в воду. Это содержание традиции, и оно называется как есть; исполнением здесь никто не занимается, а чем заменяли — сказано.
О чём просят. Не денег, а ремесла и власти над стихией: чтобы вода шла, чтобы помол был, чтобы чужие мельницы не перебивали. К мельнице шли и за посвящением: пролезть под работающим колесом, стоять в мельничном амбаре ночью, принять от хозяина воды дар. Мельница как нечистое место разобрана в своей статье.
Особенность. Мельничный договор срочный и возобновляемый. Он держится, пока стоит мельница и пока платят; с продажей мельницы переходит к новому хозяину, и того предупреждают. Этим он ближе всего к сделке в собственном смысле — с предметом, сроком и порядком продления.
Баня
Кто там. Баня в русском дворе — постройка нечистая по определению: в ней нет икон, туда не вносят крест, там не молятся, в ней рожают и обмывают покойников. Хозяин её — банник, в северных записях — обдериха, и нрав у обоих скверный. Про третий и четвёртый пар, про то, что после положенного часа в бане не моются, есть отдельные разборы.
О чём просят. Баня — место посвящения, а не покупки. Сюда идут не за деньгами, а за тем, чтобы стать: принять ремесло, получить помощников, узнать слово.
Порядок в общем виде. Идут в полночь, одни, после того как все вымылись. Крест снимают и оставляют снаружи. Раздеваются донага. Ложатся на полок и зовут хозяина. По записям он является и испытывает: хватает, давит, требует лечь и не двигаться, велит подать руку или язык. Выдержавший испытание получает просимое; не выдержавший, по тем же записям, выходит с содранной кожей или не выходит вовсе.
Особенность. Здесь нет торга и нет платы вещью. Платой служит сам человек — тем, что он выдержал и что с ним после этого стало. Ближайшая параллель в гримуарной литературе не пакт, а долгий режим Абрамелина: там тоже сначала меняется оператор, а потом уже приходят духи.
Общее устройство низового договора
Свести три случая к одному чертежу можно, и получается вот что.
- Договор устный. Ни бумаги, ни знака, ни подписи. Вещественного доказательства не остаётся — и это не небрежность: доказательство было бы уликой, а дела о колдовстве велись всерьёз.
- Стороны не равны и об этом не спорят. Человек приходит просить, а не диктовать. Торга в гримуарном смысле нет; есть уговор об условиях.
- Предмет определён. Просят конкретное и в числах.
- Плата вносится сразу. Живое, оставленное на месте; выдержанное испытание; отданный крест. Отсрочки на двадцать лет здесь не бывает.
- Срока у обязательства нет, но есть у сделки. Мельничный уговор возобновляется, перекрёсточный кончается с исполнением, банное посвящение бессрочно.
- Выход — через передачу. Отдать ремесло ученику, сбыть помощников с рук, передать книгу тому, кто возьмёт по своей воле. Отменить нельзя, сбыть можно.
Цена, названная вслух
Традиция называет её без околичностей, и повторю следом.
Взявший силу таким путём не умирает своей смертью легко: над ним разбирают конёк, поднимают половицу, выносят через окно, кладут в гроб лицом вниз. Умереть он не может, пока не сдал ремесло. Помощники, полученные на перекрёстке, требуют непрерывной работы и, оставшись без дела, берутся за хозяина и его двор. Деньги, взятые так, не держатся. Дом такого человека считается неблагополучным, дети — отмеченными.
Ни один из этих пунктов не спрятан. Их знают в деревне все, включая того, кто собирается идти. Печатный гримуар в этом месте поступает иначе: он называет цену словом «вознаградить» и переносит её через двадцать лет. Что из этого честнее — вопрос не нравственный, а устройственный, и сравнение двух моделей вынесено в отдельную статью.
Формула держит все обязательные части заговора — это уговор на мельнице, где договариваются со стихией, а не с человеком:
Встану не благословясь, пойду не перекрестясь, из ворот не воротами, из двора не двором, тропой не хоженой, на воду не питьевую. Приду на мельницу, где колесо ходит, где вода бьёт, где мука бела, а помольщик чёрен.
>
Хозяин водяной, под колесом сидящий, плотину держащий, — не гость я тебе и не хозяин, а с уговором пришёл. Держи мне плотину крепко, колесо ровно, жернов согласно; чтобы вода шла, покуда я жив, чтобы камень не разошёлся, чтобы помол не встал ни в межень, ни в полую воду.
>
А тебе от меня: первая горсть нового помола, хлеб и соль на закраину, и рюмка в омут о каждом ледоходе, не пропуская. Покуда несу — держи. Перестану нести — и ты отпусти, и разойдёмся без обиды: тебе вода, мне берег. Слово моё крепко, покуда колесо ходит; станет колесо — станет и слово.