Есть в Среднем Египте город, который называется числом.
Не «город Сокола», не «город Владыки», не «Крепость такого-то» — как называются все остальные. Просто число.
Хемену. «Восемь».
Копты потом произносили его «Шмун», арабы зовут это место эль-Ашмунейн, и в обоих именах сидит всё то же египетское «восемь», просто обкатанное тысячелетиями. Греки, придя, переименовали город в Гермополь — по своему Гермесу, потому что здешним хозяином был Тот. Но местные три тысячи лет говорили: Восьмиград.
Останови и почувствуй, насколько это странно. Люди назвали столицу нома количеством. Не тем, кто там живёт, — а тем, сколько их.
Восемь чего?
Восемь тех, кто был до всего. Восемь сущностей, которые существовали, когда ещё ничего не существовало.
И город носит это имя, потому что заявляет: здесь оно и началось. Тут была та самая точка. Отсюда пошло.
А теперь — то, ради чего я взялся за эту статью. Через две с половиной тысячи лет после того, как имя города устоялось, в Египте появляются новые тексты — гностические, герметические, написанные по-гречески и по-коптски людьми, которые про Хемену, скорее всего, слыхом не слыхивали. И в этих текстах — снова восьмёрка. Огдоада. Ступень восхождения, порог, рубеж.
Совпадение? Наследство? Или что-то третье, чему у меня долго не было названия?
Пойдём медленно. Сначала — кто эти восемь.
Четыре пары, у которых головы лягушек и змей
Огдоада — греческое слово, «восьмёрка»; по-египетски их звали хемениу, «восьмерные».
Устроены они попарно, и каждая пара — мужское и женское, одно понятие в двух родах:
- Нун и Наунет — первичные воды. Бездна. То, что было до земли и без края.
- Хех и Хаухет — беспредельность. Бесконечная протяжённость, отсутствие границы. Иногда переводят «бесконечность», иногда — «безграничность», иногда «наводнение».
- Кек и Каукет — тьма. Не ночь: тьма как отсутствие света вообще, до того, как свет был.
- Амон и Амаунет — сокрытость. То, что скрыто, невидимо, неявлено. Имя Амона так и значит: «Сокрытый».
Теперь смотри, как их изображали. Изображения поздние — греко-римские храмы, Дендера, Эсна, Филе, — и они великолепны:
Мужчины — с головами лягушек. Женщины — с головами змей.
Не с головами соколов, быков, львов, шакалов. Не с чем-то величественным.
Лягушки и змеи.
Задумайся, что это за существа для египтянина. Разлив уходит, оставляя на полях жирную тёплую тину. И в тине через несколько дней начинает кишеть. Лягушки, змеи, черви, мошка — из ниоткуда, из грязи, миллионами. Никто их не приносил. Они завелись сами.
Египтянин видел в этом главное чудо своего года: жизнь заводится в иле сама. Вот из чего сделаны его первосущества. Не из огня, не из света, не из мысли божества.
Из того, что кишит в грязи.
И одно это уже говорит о египетском мышлении больше, чем стеллаж комментариев. Их первобоги — не величественные. Они склизкие. Начало мира выглядит не как сияние. Оно выглядит как тёплая тина, в которой что-то шевелится.
Это не боги. Это описание нуля
Теперь — самое важное, и здесь почти все спотыкаются.
Огдоаду постоянно называют «восемь богов-творцов». Это неверно. Они не творят.
Смотри на их имена ещё раз. Вода. Беспредельность. Тьма. Сокрытость.
Это не персонажи. Это четыре характеристики одного состояния — состояния, в котором ничего нет.
Что значит «ничего нет»? Разложи. Нет твёрдого — значит, вода, всё разлито. Нет границ — значит, беспредельность, ничто ничем не отделено. Нет света — значит, тьма, ничего не различить. Нет явленного — значит, сокрытость, всё в потенции и ничего в наличии.
Египтяне взяли понятие «ничто» и разложили его на компоненты. Аккуратно, как инженер расписывает начальные условия.
А потом сделали ход, до которого не додумался почти никто: они этому «ничто» дали имена и дали пол.
Вот это ход. Потому что дать имя — по-египетски значит признать существование. Рен есть — значит, есть и носитель. Египтяне тем самым сказали: до-творение — это не пустота. Пустота — это то, чего нет вообще; а Нун есть. Тьма есть. Сокрытость есть. Это не отсутствие мира. Это другой режим мира — режим, в котором всё существует, но ничто не различено.
Позволю себе одну метафору из сегодняшнего дня, и одну на статью. Нун — это не выключенная машина. Это латентное пространство: состояние, где всё возможное уже присутствует в снятом, неразличённом виде, и любая конкретная вещь оттуда достаётся, а не изготавливается. Ничего не создаётся из ничего. Всё вынимается из тины.
И потому Огдоада ничего не делает. Она не действует — она есть. Она — условия.
А дальше в этих условиях что-то происходит. Взаимодействие восьмерых порождает возвышение — Первохолм, клочок суши, поднявшийся из воды. Первое место, где можно стоять. На холме появляется яйцо (в другой редакции — лотос), и из него выходит солнце.
Гермополь показывал у себя это место. Оно называлось Остров Пламени. Там, говорили жрецы, солнце взошло впервые.
И вот это правильная последовательность, которую стоит запомнить:
Сначала — не свет. Сначала — место, где можно стоять. Твердь появляется раньше солнца. Пока нет опоры, светить некуда и незачем.
Восемь мёртвых богов
Теперь поворот, о котором почти не пишут, а он поразителен.
Огдоада умерла. И похоронена.
В Фивах, в местности Джеме — это район, где потом встанет заупокойный храм Рамсеса III, нынешний Мединет-Абу, — находился курган Огдоады. Их могила.
И там шёл культ. Регулярный. Каждые десять дней — по египетской неделе-декаде — совершались поминальные возлияния. Амон переправлялся из своего храма через реку, чтобы возлить воду на могилу первобогов. Практика эта держалась долго, до греко-римского времени, и была вполне будничной храмовой рутиной.
Останови и посмотри, что тут за конструкция.
Восемь сущностей, бывших до начала мира, — мертвы. Лежат в земле. И им регулярно носят воду, как любому покойнику.
Египтянин в этом не видел противоречия, и я, кажется, понимаю почему. Огдоада — это состояние до творения. Как только творение произошло, состояние «до» закончилось. Оно не может продолжаться параллельно — иначе творения бы не было.
То есть их смерть — не трагедия, а логическое следствие. Мир возник ценой того, что до-мир перестал быть.
И тогда возлияние на их могилу — это не поминки по погибшим. Это признание долга. Регулярное, каждые десять дней, подтверждение: мы стоим на том, чего больше нет. Мы существуем потому, что неразличённое согласилось различиться и тем самым себя закончило.
Это, между прочим, и есть Маат в чистом виде — не мораль, а бухгалтерия миропорядка. Порядок помнит, из чего он сделан, и платит по счёту.
Как Амон въехал в чужую космогонию
Одна деталь, которую я обязан вставить, потому что она показывает, что древние тексты — не монолит.
Четвёртая пара — Амон и Амаунет — стоит в Огдоаде не изначально.
В более ранних и в альтернативных списках на четвёртом месте другие: встречаются пары со значениями вроде «отсутствие/исчезновение» или «ночь/мрак» — источники расходятся, и египтологи спорят, какой список считать первичным.
А Амон — фиванский. И въезжает он в гермопольскую восьмёрку тогда, когда Фивы становятся столицей, а Амон — государственным нетером номер один.
Прочитай эту операцию как политику, потому что это она и есть. Ты — Амон. Ты новый хозяин страны. У тебя проблема: ты новичок. Древние космогонии писались без тебя — в Гелиополе Атум, в Мемфисе Птах, в Гермополе восьмёрка. Тебя нигде нет.
Решение элегантное. Не спорить с Гермополем. Не отменять Огдоаду. Войти в неё. Занять место в четвёртой паре — и тем самым оказаться среди тех, кто был до начала.
Один ход — и ты не выскочка. Ты был всегда. Причём именно на позиции «Сокрытого» — то есть тебя не было видно потому что ты сокрыт, а не потому что тебя не существовало.
И заметь: имя Амона реально означает «Сокрытый». То есть ход не притянут за уши — он сделан из его собственного имени. Богословы Фив нашли в номенклатуре свободный слот, идеально подходящий под имя их хозяина, и заняли его.
Я показываю это не ради исторического курьёза. Я показываю это как предупреждение к остатку статьи. Мы сейчас будем разбирать, могла ли египетская восьмёрка перекочевать к гностикам. И надо помнить: древние умели редактировать свою древность. Прямо, сознательно, задним числом. Если это делали фиванские жрецы — почему бы этого не делать всем остальным?
Город Тота, где бабуины сидят по десять метров
Прежде чем идти к гностикам, надо понять, чем Гермополь был на земле, а не в богословии.
Хозяин города — Тот, по-египетски Джехути. Письмо, счёт, мера, время, слово. Тот, кто ведёт протокол суда над Осирисом. Тот, кто наполнил Око Гора.
Его животные — ибис и павиан. И город доказывал это масштабом.
В Туна эль-Гебель, некрополе Гермополя, вырублены катакомбы, где лежат мумии ибисов и павианов. Не сотни. Миллионы. Галерея за галереей, горшок за горшком, ярус под ярусом. Индустрия: птиц разводили, забивали, мумифицировали и продавали паломнику как вотивное приношение. Приложение к молитве, оформленное в виде забальзамированной птицы.
Там же — гробница Петосириса, верховного жреца Тота, конец IV века до н. э. Знаменита она тем, что стилистически расколота: часть рельефов — каноническая египетская, а часть — с греческими позами, драпировками, ракурсами. Египет и Греция на соседних стенах одной семейной гробницы, без всякого конфликта.
Помни эту гробницу. Она — физическая иллюстрация того, что происходило в головах в этом самом городе: два языка описания мира ужились в одном помещении.
А ещё в Гермополе стояли колоссальные бабуины Аменхотепа III — кварцитовые, высотой с трёхэтажный дом. Они и сейчас там. Сидят.
И вот — восьмёрка всплывает не там
Теперь прыжок через тысячу лет.
Второй век нашей эры, Александрия. Учит человек по имени Валентин — самый талантливый из тех, кого церковь назовёт гностиками; его, по сообщениям, чуть не избрали римским епископом.
Его система — эманационная. Из непознаваемого Начала разворачивается плерома, полнота эонов, тридцать штук, попарно.
А первая группа плеромы называется Огдоада. Восемь. И устроена она — четырьмя парами:
- Битос (Глубина) и Сиге (Молчание);
- Нус (Ум) и Алетейя (Истина);
- Логос (Слово) и Зоэ (Жизнь);
- Антропос (Человек) и Экклесия (Церковь).
Мы знаем это в основном из Иринея Лионского, который систему Валентина излагает, чтобы разгромить.
А теперь положи рядом.
Гермополь: восемь первосущностей, четыре пары, мужское и женское, стоят в начале всего, и из их взаимодействия появляется первое проявленное.
Валентин: восемь эонов, четыре пары, мужское и женское, стоят в начале всего, и из них разворачивается остальная полнота.
Совпадает не число. Совпадает структура: четыре пары, гендерная парность, позиция «до всего», порождение проявленного изнутри восьмёрки.
Валентин учил в Александрии. В Египте. В стране, где город с названием «Восемь» стоял и работал прямо в это время — Гермополь в римскую эпоху был жив, богат и функционировал.
Тут любой нормальный человек скажет: ну всё, ясно.
И вот здесь версия рассыпается.
Откуда восьмёрка на самом деле
Разберу, потому что честность дороже красоты.
Возражение первое, и оно тяжёлое: у греков есть своя восьмёрка, и она не из Гермополя.
Античная космология: Земля в центре, вокруг неё сферы. Семь планетных сфер — Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн. А восьмая — сфера неподвижных звёзд. Граница. Последний рубеж космоса.
Отсюда — семь архонтов, семь небес, семь ступеней. И восьмая — то, что за ними: свобода, покой, выход.
В герметическом «Поймандре» (первый трактат Корпуса) душа при восхождении проходит семь зон и на каждой отдаёт то, что от неё получила: на одной — способность расти и убывать, на другой — коварство, дальше — вожделение, властолюбие, дерзость, алчность, ложь. Разоблачается, слой за слоем. Голая, она входит в восьмую природу — и там поёт вместе с теми, кто там есть.
Красиво, страшно и абсолютно понятно откуда: это птолемеевская астрономия, переведённая в сотериологию. Никакого Нуна. Никаких лягушек.
И заметь принципиальную разницу.
Египетская Огдоада — внизу и в начале. Это тина, из которой всё вышло. Это исток.
Гностическая огдоада — наверху и в конце. Это сфера над семью небесами. Это цель.
Одно — то, откуда ты; другое — то, куда ты. Число одно. Смысл противоположный.
Возражение второе: молчание.
Ни один гностический или герметический текст не упоминает Хемену. Не говорит про Нуна, Хех, Кека, Наунет. Не поминает лягушек и змей. Не ссылается на Гермополь.
Если бы шла передача — где следы? Заимствуют обычно с именами: имена липнут первыми и держатся дольше всего.
Возражение третье: Валентин выводится сам из себя.
Его четыре пары — не произвольный набор. Это логическая цепь: из Глубины и Молчания рождаются Ум и Истина, из них — Слово и Жизнь, из них — Человек и Церковь. Каждая ступень выведена из предыдущей. Это работа философа-эманациониста, и она не требует Гермополя, чтобы состояться. А парность мужского и женского — общее место всего среднеплатонизма и всей гностической мысли, там всё попарно.
Так что, если подводить итог по-честному: прямая генеалогия не доказана и, скорее всего, её нет.
Но статью я на этом не заканчиваю. Потому что остаётся текст, который портит обе стройные позиции.
«О восьмом и девятом»: улика
В Наг-Хаммади, в кодексе VI, лежит трактат, которого до 1945 года не знали ни на одном языке. Он называется «О восьмом и девятом».
Это герметика. Диалог учителя и ученика — «отца» и «сына». Учитель — Гермес, то есть Тот.
Сюжет: ученик прошёл предыдущие ступени и просит ввести его дальше — в Огдоаду и Эннеаду, в восьмое и девятое. Учитель говорит: этому нельзя научить рассказом, это не передаётся объяснением. И они молятся вместе.
И происходит. Учитель начинает видеть — Огдоаду, души в ней, ангелов, поющих гимн. Ученик сначала не видит, потом видит. Они поют. Текст в этом месте срывается в глоссолалию — в набор звуков, которые не переводятся, потому что это не слова.
А потом — финал, ради которого я всё это пишу.
Учитель велит ученику записать этот разговор. И даёт инструкции.
Записать — иероглифами.
Вырезать — на каменных стелах.
Поставить — в храме.
И — клятвы. Хранители должны поклясться. Текст оговаривает, кому можно и кому нельзя.
Останови.
Это герметический, грекоязычный по происхождению текст, дошедший до нас на коптском, найденный в египетской земле, в кувшине, — и он предписывает высечь себя иероглифическим письмом на стелах и поставить в храме под клятвенную охрану.
Это не греческая процедура. Греки писали на папирусе и читали в школе. Так поступает египетский храм. Стела, иероглифы, святилище, ограничение доступа, клятва — это описание того, как хранит текст египетское жречество. Как хранили Мемфисский трактат. Как хранили храмовые книги.
Кто бы ни писал «О восьмом и девятом», он знал, как выглядит египетское хранение знания, и считал это правильным способом. Причём в момент, когда иероглифы уже умирали и читать их могла горстка людей.
И структура диалога — тоже. Не «учитель объяснил». Учитель говорит: словами нельзя. Нужно вместе пройти. Ученик не понимает — ученик входит. Это описание инициации, а не урока. И это ровно та форма, в которой работал египетский храм, где знание передавалось не лекцией, а допуском.
Так что же произошло
Вот моя позиция, и я даю её как позицию, а не как факт.
Передачи содержания не было. Гностическая огдоада не происходит от гермопольской. Она приходит из греческой астрономии, и её смысл — противоположный: не исток, а порог.
Но произошло другое, и это интереснее.
Греческая идея «восьмая сфера — рубеж» попала в страну, где восьмёрка уже была занята. Где на восьмёрку уже был город. Где восемь означало то, что до начала. Где число это лежало заряженным полторы тысячи лет.
И два смысла слиплись. Не по родству — по месту.
Восьмёрка стала обозначать границу между режимами существования. С египетской стороны — граница между неразличённым и различённым, между тиной и Первохолмом. С греческой — граница между планетными сферами и тем, что за ними.
А это, если приглядеться, одна и та же граница. Просто пройденная в разные стороны.
Египетская восьмёрка — точка, где неразличённое становится различённым. Творение: из Нуна — холм.
Гностическая восьмёрка — точка, где различённое перестаёт быть различённым. Ты снял с себя семь одежд, ты больше не отдельный, ты поёшь вместе с теми, кто там.
Одна дверь. Два направления.
И я не думаю, что это кто-то придумал. Я думаю, это вышло — потому что тексты писались в Египте, коптскими буквами, людьми, у которых за спиной стоял Гермополь, даже если они про него не помнили. Так работает почва. Она не передаёт доктрину. Она задаёт форму того, что на ней вырастает.
Это, кстати, ровно то же, что я говорил про Исиду и Чёрных Мадонн, и мне это нравится меньше, чем красивая генеалогия, — зато это держит нагрузку.
Что с этим делает практик
Первое: перестань читать Нун как «хаос» в смысле беспорядка. Нун — не Исфет. Исфет — это распад уже существующего порядка, работа против Маат. Нун — состояние до всякого порядка, в котором порядок ещё возможен. Нун не враждебен. Нун нейтрален и полон.
Разница практическая. С Исфетом воюют. В Нун входят — осторожно, зная, зачем, и с планом выхода.
Второе: пойми, что восьмёрка — это порог, а не число. Что бы ты ни делал — работу с Дуатом, инициацию, вход в изменённое, — точка, где различённое перестаёт различаться, у тебя будет. Признак у неё простой: пропадают границы. Между тобой и не-тобой. Между «до» и «после». Между тем, что ты хотел, и тем, что происходит.
Это не ошибка и не достижение. Это порог. У порога есть свойство: там можно стоять, и очень многие там и остаются, потому что там хорошо. В неразличённом нет боли — потому что нет того, кому болеть.
Третье, и это самое важное, что даёт Гермополь. Смотри на последовательность.
Из Нуна вышел не свет. Из Нуна вышел холм.
Сначала — место, где можно стоять. Потом уже — то, что светит.
Все, кого я видел сорвавшимися на этой работе, ломались на одном: они шли за светом. За озарением, за видением, за состоянием. И получали его. И им было некуда его поставить, потому что холма не было. Свет без опоры — это просто вспышка в воде: она есть и её нет.
Первохолм — по-твоему это быт. Сон, еда, работа, обязательства, люди, которым ты нужен, счета, распорядок. Скучное. Твёрдое. То, на чём стоят.
Египтяне поставили эту вещь первой, раньше солнца, — и не по недомыслию. Они знали, что делают.
Четвёртое. Раз в декаду Амон переправлялся через реку, чтобы полить водой могилу восьмерых. Не в праздник. Не по случаю. Каждые десять дней, всегда.
Возьми это как протокол. Регулярно — не когда накрыло, а по календарю — признавай то, из чего ты сделан и чего больше нет. Ты стоишь на закончившемся. На людях, которых нет. На состояниях, в которые не вернуться. На версиях себя, которые пришлось закрыть, чтобы стала возможна эта.
Возлияние на могилу Огдоады — это не траур. Это бухгалтерия. Признание, что ты существуешь за чей-то счёт, и что счёт ты помнишь.
Вопросы себе по этой теме:
- Что во мне сейчас в Нуне — есть, но не различено? Что я чувствую, но не могу назвать?
- Есть ли у меня холм — или я всё ещё жду солнца, стоя по горло в воде?
- Кто моя Огдоада? Из чего я сделан такого, чего больше нет? Когда я в последний раз это признал?
- Я вошёл в неразличённое, чтобы вынести, — или чтобы там остаться, потому что там не больно?
Восьмиград
Город стоит. То есть стоят руины: базилика, поля битого камня, два кварцитовых бабуина размером с дом, которых Аменхотеп III поставил, и они сидят до сих пор.
Тота там не помнят. Иероглифы никто не читает. Огдоада похоронена в двухстах пятидесяти километрах вверх по реке, и на её могилу тысячу пятьсот лет никто не льёт воду.
А имя — держится. Эль-Ашмунейн. Шмун. Хемену.
Восемь.
Прошли греки, римляне, копты, арабы, каждый переписал тут всё, что мог. Богов сменили, храмы разобрали на известь, язык забыли до последнего слова.
Число осталось.
И где-то в двухстах пятидесяти километрах южнее кто-то положил в кувшин книгу о том, как войти в восьмое — и велел вырезать её иероглифами на стеле и поставить в храме, которого уже почти не было.
Он не знал про Хемену. Почти наверняка не знал.
Но написал — восемь.