Две тысячи лет подряд, каждую осень, тысячи людей шли пешком из Афин в Элевсин — двадцать с лишним километров по Священной дороге. Шли рабы и шли аристократы. Шли женщины. Шли иностранцы. Шёл, если верить источникам, император Марк Аврелий.
Ночью их вводили в Телестерион — квадратный зал, забитый колоннами, вмещавший, по разным оценкам, несколько тысяч человек разом. Там с ними что-то происходило. Утром они выходили другими.
Разглашение каралось смертью. Алкивиада — первого человека в Афинах, любимца города — обвинили в том, что он с приятелями изображал мистерии на пьяной вечеринке, и это обвинение стоило ему карьеры, командования и, в конечном счёте, привело к тому, что он перебежал к спартанцам. Афины были готовы проиграть войну, но не спустить профанацию.
И вот главное. Через это прошли сотни тысяч человек за две тысячи лет. Тысячи грамотных. Философы, драматурги, ораторы — люди, которые писали обо всём на свете.
И ни один не проболтался.
Мы до сих пор не знаем, что там происходило.
Теперь смотри, зачем я это рассказываю на египетском блоге. Потому что в сердцевине элевсинской тайны, судя по всему, лежало зерно. А в Египте есть Осирис — и есть предметы, которые находили в гробницах: деревянные рамы в форме бога, набитые илом и ячменём. Их поливали. Зерно прорастало сквозь тело Осириса.
Одно зерно, два народа. Вопрос: одно ли это?
Ответ будет неудобным для всех, и я иду к нему медленно.
Что мы вообще знаем — и от кого
Сразу про источники, потому что тут почти вся соль.
Про Элевсин у нас есть:
Гомеровский гимн к Деметре — примерно VII век до н. э. Излагает миф и объясняет, откуда мистерии. Это не описание обряда, это его легитимация.
Археология. Святилище раскопано. Известны стены, план Телестериона, его перестройки — от небольшого зала до огромного, при Перикле. В центре — Анакторон, маленькая внутренняя постройка, куда входил только иерофант. Известно, что в крыше был световой люк.
Обмолвки у Аристофана, Платона, Плутарха, Павсания — сотни намёков и ни одного описания. Все говорят «об этом нельзя».
И — христианские полемисты. Климент Александрийский, Ипполит Римский. Они мистерии разоблачали и поэтому говорили то, о чём язычники молчали.
Вот тут придётся быть честным. Практически всё, что «известно» о содержании мистерий, идёт от враждебных авторов, писавших через века после расцвета, с задачей выставить культ пошлым и смешным. Это как реконструировать православную литургию по антирелигиозной брошюре 1930 года.
Климент приводит синтему — пароль посвящённого, который тот произносил в подтверждение: я постился, я выпил кикеон, я взял из ларца, поработал, положил в корзину и из корзины обратно в ларец.
Прочти ещё раз. Что он взял из ларца? Какую работу проделал? Пароль устроен так, что понятен только тому, кто там был. Он ничего не выдаёт. Климент думал, что разоблачает, — а на деле передал нам запертую дверь с описанием замка.
Ипполит же сообщает знаменитое: в кульминации иерофант в полном молчании показывал сжатый колос.
Один колос. В тишине. Перед тысячами людей.
Если это правда — это самый сильный ритуальный жест, о котором я знаю. Если это выдумка враждебного автора — то он гений, потому что придумал лучше, чем было.
Мы не знаем, какой из двух вариантов верен. Так и запиши.
Гимн: зерно, которое нельзя было есть
Миф, который знают все, но обычно не в том месте, где интересно.
Аид похищает Персефону. Деметра ищет дочь, отказывается от еды и питья, приходит в Элевсин под видом старухи, её берут нянчить царского младенца Демофонта. Ночами она кладёт ребёнка в огонь — выжигает смертное, делает бессмертным. Мать застаёт, кричит. Деметра является в божественном виде, гневается и требует построить ей храм.
Дальше — голод. Деметра останавливает всё зерно на земле. Не наказывает конкретных виновных — выключает жизнеобеспечение планеты. Люди умирают, боги остаются без жертв. Зевс вынужден уступить.
Персефона возвращается. Но перед уходом Аид даёт ей зёрна граната, и она их съедает.
И вот это — узел.
Съеденное в мире мёртвых привязывает к миру мёртвых. Она уже не может вернуться целиком. Треть года — внизу, остальное — наверху. Не наказание. Механика.
Заметь, что Деметра сама делала до этого: она отказывалась от еды и питья, пока искала. Она не ела. Потому и смогла ходить туда-сюда. Дочь съела — и осталась связана.
Тот же закон, между прочим, узнается в славянской быличке и в сотне других традиций: не бери у мёртвых, не ешь на той стороне, не благодари. Приём еды — это заключение договора. Египетский практик тут кивнёт: жертвенная еда в гробнице — это не угощение, это подтверждение принадлежности. Ты ешь то, что тебе положено по твоему статусу, и тем подтверждаешь статус.
А в конце гимна стоит строка, ради которой всё написано. Смысл её примерно такой: блажен тот из людей, кто это видел; а непосвящённый никогда не получит подобной доли после смерти, там, в сыром мраке.
Прочти внимательно, потому что здесь — вся разница, к которой мы придём.
Не «блажен тот, кто был праведен». Не «кто не лгал и не крал».
Кто это видел.
Осирис, прорастающий в собственной гробнице
Теперь Египет, и тут у нас, в отличие от греков, всё задокументировано — потому что египтяне тайн не держали, они всё писали на стенах.
В гробнице Тутанхамона нашли, среди прочего, деревянную раму в форме лежащего Осириса. Внутри — ил и зёрна ячменя, обёрнуто в льняное полотно. Такие вещи называют «осирисовы грядки», иногда «прорастающие Осирисы».
Работало так. Раму набивали землёй и зерном, поливали, ставили в темноту. Зерно прорастало. Через фигуру бога пробивалась зелень. Потом её высушивали, пеленали и клали в гробницу.
Теперь останови глаз и посмотри на предмет.
Это бог, из которого растёт хлеб. Буквально, физически, у тебя в руках. Не символ. Не изображение. Работающая биологическая установка, где на месте бога — почва.
Ежегодный праздничный цикл этого дела — месяц Хойяк, и он описан подробнейшим образом в текстах храма Хатхор в Дендере, птолемеевского времени. Там — целая технологическая карта: из чего мешать, в каких пропорциях песок и зерно и ил, в каких формах формовать, сколько дней поливать, когда вынимать, что говорить. Это не поэзия. Это регламент производства, записанный на стене храма.
Делали и «зерновых мумий» — фигуры из зерна и ила, спелёнатые и уложенные в маленькие саркофаги, часто с соколиной головой. Их находят десятками.
А идея сформулирована в текстах гораздо раньше. В Текстах Саркофагов, в изречении 330-м, есть место, где говорящий отождествляет себя с растущим зерном: живу я или умираю, я — Осирис; я вхожу в тебя и появляюсь через тебя; я истлеваю в тебе и вырастаю в тебе. И бог зерна Непри прямо сливается с Осирисом.
Всё то же зерно, что и в Элевсине.
Геродот, который всё уже решил за нас
И тут появляется грек, который считает вопрос закрытым.
Геродот, V век до н. э., второй книгой своей «Истории» пишет о Египте — с восхищением и с полной уверенностью, что греки всё оттуда и взяли.
Он прямо утверждает: Исида — это по-гречески Деметра. Не «похожа». Есть. И Осирис — это Дионис. Он сообщает, что у озера в Саисе египтяне разыгрывают ночью представление страстей того бога, чьё имя он из благочестия не называет, и что греки называют такие действа мистериями. И он же говорит, что Фесмофории — женский праздник Деметры — привезли из Египта дочери Даная и обучили ему пеласгийских женщин.
Диодор Сицилийский спустя четыре столетия идёт дальше: мистерии в Грецию привёз из Египта Орфей.
Ну вот, скажет читатель. Свидетельство современника. Дело закрыто, Элевсин — египетский.
Не спеши. Здесь версия рассыпается, и рассыпается красиво.
Почему грекам верить нельзя именно в этом
Три возражения, и каждое серьёзное.
Первое. Interpretatio graeca. Грек, приходя в чужую страну, не спрашивал, кто у вас боги. Он смотрел на местного бога и решал, кто это из наших. Амон — Зевс, потому что главный. Тот — Гермес, потому что писец и проводник. Хатхор — Афродита. Исида — Деметра, потому что мать, скорбь и хлеб. Это не этнография. Это автоматический перевод, работающий на уровне рефлекса.
Из того, что Геродот приравнял Исиду к Деметре, следует ровно одно: у греков была такая привычка. Не то, что связь есть.
Второе. Египтомания. В классической Греции существовала мода объяснять греческое через египетское. Египет был старше, монументальнее и загадочнее, и «мы взяли это у египтян» звучало как знак качества — примерно как в XIX веке всё возводили к арийцам, а в XX ко всему приписывали Тибет. Геродот не свободен от моды своего века, и в египетской книге его ловили на ошибках не раз.
Третье, и оно решающее. Археология. Элевсинское святилище имеет собственные корни, уходящие в микенское время. Место было культовым задолго до того, как греки в товарном количестве добрались до Египта. Ничего специфически египетского в раннем Элевсине не находят.
И самое главное возражение, простое до неприличия:
Зерно растёт везде.
Логика умирающего и прорастающего зерна не требует заимствования. Она требует поля. Любой народ, который зарывает семена в землю и через месяцы получает жизнь, приходит к одной и той же мысли: то, что похоронено, возвращается. Аграрная метафора смерти и возрождения возникает независимо, всюду, где есть плуг — на Ближнем Востоке, в Греции, в Египте, у славян.
Оттого сходство ничего не доказывает. Оно доказывает только то, что и в Аттике, и в Дельте люди сеяли ячмень.
Так и запишем, без реверансов: прямое заимствование Элевсина из Египта не доказано, и, скорее всего, его не было.
И ещё: Осирис не воскресает
Пока мы разоблачаем, разоблачим и своё.
Есть удобная схема «умирающего и воскресающего бога», которую в конце XIX века запустил Фрэзер в «Золотой ветви» и которая с тех пор гуляет по всей популярной литературе: Осирис, Адонис, Аттис, Таммуз, Персефона — все в одну корзину, все умирают, все воскресают, все про весну.
Схему давно и заслуженно бьют. Она слишком широкая: под неё подгоняют то, что не подгоняется, и различия при этом стираются подчистую.
Смотри сам, на нашем материале.
Персефона возвращается наверх. Она физически, ежегодно поднимается из царства мёртвых на землю. Две трети года она здесь. Это цикл.
Осирис не возвращается. Никогда. Его собрали, оживили, он зачал Гора — и остался в Дуате навсегда. Он не выходит весной. Он не гуляет по земле. Он воцаряется по ту сторону и правит там.
Это не «воскресение» в том смысле, в каком его понимают. Это изменение статуса без перемещения. Осирис не ожил — Осирис стал царём мёртвых. Наверху за него работает Гор, сын, — и вот это разделение принципиально: живое царство наследует, мёртвое остаётся мёртвому.
Так что зерно — да, общее. А вывод из зерна — разный. Грек прочёл в зерне цикл: уходит и приходит, уходит и приходит. Египтянин прочёл в зерне преображение: было одно, стало другое, обратно не будет.
Не одно и то же. И это несходство интереснее, чем сходство.
Два бессмертия: членство и экзамен
Теперь главное различие, ради которого стоило всё это разбирать.
Что нужно было сделать, чтобы получить хорошую посмертную участь?
В Элевсине: пройти посвящение. Требования — минимальные. Говорить по-гречески. Не быть запятнанным неотмщённым убийством. Заплатить взнос и пройти предварительную ступень весной, в Малых мистериях. Всё.
Не требовалось быть хорошим человеком. Не требовалось ничего доказывать. Мужчина, женщина, раб, чужеземец — всех брали, и это, кстати, делает Элевсин удивительно демократичным для античности. Раб мог стоять в Телестерионе рядом с архонтом, и после смерти его ждала лучшая доля, чем архонта, если тот не посвящён.
Есть свидетельство, которое проясняет суть, и оно от Аристотеля: посвящаемые не узнают ничего, а претерпевают — и приводятся в определённое состояние.
Вот это и есть Элевсин. Не знание. Не заслуга. Опыт, который с тобой сделали. Ты был там. Ты видел. Отныне ты — из тех, кто видел.
Это членство.
В Египте: ты умираешь и попадаешь в Зал Двух Истин. Твоё сердце — Иб — кладут на весы против пера Маат. Ты произносишь Отрицательную исповедь, 125-я глава Книги Мёртвых: я не творил неправды, я не крал, я не убивал, я не отнимал молока у младенца, я не мутил воду, я не задерживал воду в её сезон. Сорок два отрицания перед сорока двумя судьями, у каждого имя.
Тот записывает. Анубис держит отвес. Аммат сидит рядом.
Это экзамен.
Разница фундаментальна и не сводится к деталям.
Элевсин спрашивает: «был ли ты там?»
Египет спрашивает: «что ты делал?»
В первом случае решает факт участия. Во втором — содержание жизни.
Первое можно получить за один вечер. Второе набирается всю жизнь и не может быть добрано в последний момент.
Первое коллективно: тысячи в одном зале, одновременно. Второе абсолютно индивидуально: ты один, твоё сердце, твоя опись, никто рядом не поручится.
Первое даёт состояние. Второе даёт вердикт.
Два разных ответа на один вопрос «как не пропасть», и я не знаю в античном мире противопоставления чище.
Но и тут есть подвох, и он неприятный
А теперь честно, потому что я не хочу, чтобы всё выглядело так, будто Египет — благородная строгость, а греки продавали индульгенции.
Египет тоже продавал.
Потому что Книга Мёртвых — это шпаргалка.
Посмотри, что в ней лежит помимо 125-й главы. Там имена всех сорока двух судей — чтобы ты назвал каждого по имени и тем взял над ним власть. Там имена привратников, засовов, порогов, самого зала. Там формулы на все случаи.
А есть глава 30-я, вторая её редакция, и вот она — обвал. Текст, который вырезали на сердечном скарабее и клали покойнику на грудь. Обращение к собственному сердцу. Смысл: сердце моё, матери моей сердце, не восставай против меня, не свидетельствуй против меня, не говори против меня при судьях, не склоняй чашу весов.
Ты понял?
Египтянин, идущий на экзамен, клал себе на грудь камень с надписью, велящей его собственному сердцу не давать показаний.
Это не суд. Это суд с адвокатом, подкупленным свидетелем и списком ответов, купленным в лавке у храма — потому что Книгу Мёртвых именно что покупали, готовую, с пробелами под имя, и заполнение зависело от кошелька.
И симметрично: Элевсин брал деньги. Взносы были, жреческие роды — Евмолпиды и Керики — кормились с этого веками, святилище богатело.
Так что чистого противопоставления нет. Есть два идеала — и две коммерческие реализации.
Но идеалы всё равно разные, и это важнее. Египетский идеал говорит: тебя будут судить по делам. То, что египтяне тут же принялись искать способы этот суд обойти, — не отменяет идеала, а подтверждает его: обходят только то, что страшно. Элевсинский идеал вообще не предполагал суда, и потому обходить там было нечего — только заплатить и прийти.
Один жульничал на экзамене. Другой экзамена не сдавал.
Второй слой: Ах или блаженство
Через систему это разворачивается ясно.
Египетская цель — Ах. Преображённое светлое состояние. Не «награда», а результат работы: сборка, прошедшая суд, признанная и оттого функциональная. Ах — это статус, который надо было заслужить и который можно было не получить: непрошедший не отправлялся в ад на муки, он просто переставал быть — Аммат съедала сердце, и на этом всё. Не наказание. Аннигиляция.
Элевсинская цель — блаженство. Лучшая доля в мрачном мраке. Не преображение — улучшенные условия содержания.
Это разные вещи, и разница в глаголе.
Египтянин становится. Посвящённый в Элевсине попадает.
И знаешь, что за этим стоит? Разное отношение к личной ответственности за собственное посмертие. Египетская модель — тяжёлая. Она говорит: твоё посмертное существование есть функция от того, как ты жил, точка, и никто за тебя не отработает. Греческая элевсинская — милосердная. Она говорит: приди, и с тобой сделают то, что нужно.
У обеих есть своя правда, и я не стану делать вид, что египетская мне ближе просто потому, что я жрец Анубиса. Милосердие Элевсина — настоящее милосердие: он брал раба, у которого не было ни малейшего шанса прожить «правильную» жизнь, потому что его жизнь ему не принадлежала. Египетский экзамен таких, по сути, не щадил.
Но у Элевсина есть цена, и она видна сегодня.
Клуб держится, пока стоит здание.
В 392 году Феодосий запретил языческие культы. В 396-м пришёл Аларих с готами, и святилище разорили. Иерофанты кончились. Двухтысячелетняя линия оборвалась на одном поколении, и — вот что показательно — не осталось ничего. Ни текстов, ни практики, ни рецепта. Тайна, которую так хорошо хранили, оказалась не переданной никому.
Элевсин исчез целиком, потому что он был зданием и событием.
Египет исчез как государство — но остался как текст. Потому что Книга Мёртвых лежала в каждой гробнице, а не в тайном зале. Экзамен был опубликован. Вопросы к нему знали все.
Вот и парадокс, который я не ожидал, когда садился писать: система, которая всё скрывала, не пережила своих стен. Система, которая всё написала на стенах, пережила даже свой язык.
Практика
Главный вопрос к своей практике
Он простой и, по моему опыту, неприятный.
Ты покупаешь членство или сдаёшь экзамен?
Присмотрись к тому, что делаешь. Есть ли у тебя ощущение, что важное уже произошло — тебя посвятили, ты был на ретрите, ты прошёл инициацию, ты получил передачу, ты видел то, что видели немногие, — и теперь ты из тех, кто?
Если да, спроси себя: что изменилось в делах?
Элевсинская модель в современной эзотерике доминирует абсолютно. Всё построено на ней: ступени, посвящения, закрытые группы, «те, кто прошёл, знают», ретриты как переживание, вещества как переживание, тайна как ценность. Ты платишь, ты приходишь, с тобой что-то делают, ты выходишь другим — по крайней мере, на неделю.
Египетская модель непопулярна ровно потому, что она скучная: она не даёт статуса и не даёт события. Она даёт список из сорока двух пунктов и обещание, что тебя по нему проверят.
Я не говорю, что переживание — ерунда. Аристотель прав: с человеком в Телестерионе явно происходило нечто, и это меняло людей всерьёз, иначе они не шли бы туда пешком сотнями лет. Переживание — реальный инструмент.
Я говорю другое: переживание — не сертификат. Ты был там. Прекрасно. Весы этим не интересуются.
Как проверить себя элевсинским способом
Один приём я бы всё-таки взял у греков. Синтема.
Помнишь пароль? «Я постился, я выпил, я взял, я поработал, я положил». Заметь его строение: сплошные глаголы совершённого действия. Ни одного слова о чувствах. Ни одного слова о смыслах. Только последовательность сделанного.
Попробуй сформулировать свою синтему за прошедший год. Пять-шесть коротких пунктов, только глаголы, только то, что реально делал. Не «я много размышлял о». Не «я почувствовал связь с». Сделал.
Если получилось меньше трёх пунктов — у тебя не практика, у тебя абонемент.
Как проверить себя египетским способом
Возьми 125-ю главу. Не для мистики — для арифметики.
Отрицательная исповедь устроена вся через «не»: я не делал того-то. Сорок два пункта, и они конкретны до бытового: я не мутил воду, я не отнимал молока у младенца, я не задерживал воду в её сезон, я не отводил скот с его пастбища.
Составь свою. Двенадцати хватит. Правило одно: пункт должен быть проверяемым. Не «я не творил зла» — это ни о чём. А «я не отвечал на письма молчанием, чтобы наказать», «я не брал денег за то, чего не умею», «я не говорил о человеке при третьих то, чего не скажу ему в лицо».
И теперь пройди по списку за месяц. Честно.
Сорок два судьи никуда не денутся. Но список составляешь ты, и в этом весь фокус: экзамен работает, только если вопросы конкретные.
Ошибки
- Считать, что переживание что-то удостоверяет. Самая массовая ошибка нашего времени. Сильное состояние — это сильное состояние, и всё. Оно проходит. Дела остаются.
- Искать «настоящую передачу». Элевсин показывает, чем это кончается: линия рвётся за одно поколение, и никакие клятвы её не держат. Тот, кто предъявляет тебе непрерывную цепь, — либо ошибается, либо торгует.
- Гоняться за тайной как за ценностью. Тайное — не значит истинное. Элевсинский секрет хранили две тысячи лет и потеряли начисто. Египетский экзамен опубликовали — и он дошёл до тебя.
- Покупать шпаргалку. Скарабей на груди — вечная человеческая идея: найти формулу, которая заткнёт собственное сердце. Не работает нигде, кроме мифа. Своё сердце ты знаешь лучше любых судей — оно и есть свидетель, которого не подкупишь.
Вопросы себе
Что в моей практике — членство, а что — работа? Раздели честно, в двух столбиках.
Если бы завтра сгорело здание — храм, группа, чат, учитель, — что осталось бы у меня в руках?
Мой список — он из проверяемых пунктов или из красивых?
Иерофант поднимал сжатый колос и молчал.
Может быть. Мы этого не знаем и не узнаем: последний, кто знал, был, по рассказу Евнапия, даже не из рода Евмолпидов — жрец Митры, взявшийся не за своё, и он предсказал, что после него святилище разорят. Так и вышло. Через несколько лет пришли готы.
А в это же самое время в Египте — за столетие до того, как Эсмет-Ахом вырежет последнюю иероглифическую надпись на Филэ, — кто-то ещё, возможно, набивал деревянную раму илом и ячменём, поливал и ждал, пока сквозь тело бога пробьётся зелень.
Одно зерно. Два вывода.
Грек посмотрел на прорастающее зерно и сказал: значит, есть возвращение, и я хочу быть среди тех, кому его показали.
Египтянин посмотрел на то же зерно и сказал: значит, есть преображение, и оно потребует от меня отчёта.
Первый ушёл в зал, где тысячи стояли в темноте, и вышел оттуда блаженным. Зал разрушили, и вместе с ним пропало всё.
Второй остался снаружи и всю жизнь составлял список.
Список у тебя на руках.