25 октября 1836 года на площади Согласия в Париже двести тысяч человек смотрели, как поднимают луксорский обелиск. Двадцать три метра розового гранита, вырубленного при Рамсесе II для храма Амона, три года плыли из Египта на специально построенном судне; король Луи-Филипп наблюдал за подъёмом из окна. Когда монолит встал вертикально, площадь взорвалась овацией. Париж рукоплескал камню, смысла надписей на котором не понимал почти никто из собравшихся, — и в этой сцене вся египтомания XIX века как на ладони: восторг огромной силы, направленный на вещь, вырванную из своего строя.
Мне интересен этот век не как курьёз, а как диагноз. Именно тогда сложился тот образ Египта, с которым до сих пор работает — и мучается — любой практик египетской традиции: Египет как склад тайн, реквизит и товар. Чтобы отделить традицию от её витринной копии, надо понимать, как эту витрину собирали.
Сорок веков смотрят на вас: как всё началось
Точку отсчёта назвать легко: июль 1798 года, наполеоновский десант в Александрии. Военная авантюра провалилась, но Бонапарт привёз с армией полторы сотни учёных — математиков, натуралистов, рисовальщиков. Эта «комиссия по наукам и искусствам» за три года обмерила и зарисовала страну от Дельты до Асуана, а результатом стало «Описание Египта» — исполинское издание, выходившее с 1809 по 1829 год: десятки томов текста и гравюр, от храмов до рыб Нила. Европа впервые увидела Египет систематически — и ахнула.
В 1799 году при земляных работах у Розетты нашли базальтовую плиту с одним текстом на трёх письменностях. По капитуляции 1801 года камень достался британцам и встал в Британском музее, но гонку выиграл француз: в сентябре 1822 года Жан-Франсуа Шампольон представил Академии надписей своё «Письмо к г-ну Дасье» — принцип дешифровки иероглифики. Через тридцать лет после этого молчавшая три с половиной тысячелетия цивилизация заговорила связными текстами. Трудно передать, что это значило для европейского воображения: самая загадочная древность внезапно обрела голос — но публика, как быстро выяснилось, предпочитала загадку голосу.
Пока Шампольон читал, другие копали и вывозили. Джованни Бельцони — цирковой силач, ставший агентом британского консула, — вскрыл в 1817 году гробницу Сети I в Долине Царей и вытащил из Гизы колоссальный бюст Рамсеса II; в 1821 году его лондонская выставка в «Египетском зале» на Пикадилли с макетом гробницы в натуральную величину собирала толпы. Консулы европейских держав — Сольт, Дроветти — соревновались в скупке древностей целыми коллекциями; из этих коллекций родились египетские собрания Лувра, Турина, Берлина. Вывоз шёл практически без правил до середины века, когда Огюст Мариет создал египетскую Службу древностей (1858) и первый музей в Булаке — но и после этого поток лишь замедлился, не иссяк.
Салонный Египет: мода, мебель, мертвецы
Египтомания быстро спустилась с академических высот в быт. Ампирная мебель с крылатыми солнечными дисками и сфинксами по ножкам; сервиз «Египетский» севрской мануфактуры; каминные часы «под обелиск». Архитектура примерила «египетский стиль» на всё подряд: масонские храмы, фабрики, синагоги, тюрьмы (нью-йоркская городская тюрьма 1838 года так и звалась — «Гробницы»), и особенно кладбища — египетская аллея Хайгейтского кладбища в Лондоне (1839) с пилонами и лотосовыми колоннами стала образцом кладбищенской моды. В этом было странное чутьё: для погребальной архитектуры Европа инстинктивно выбрала язык цивилизации, у которой смерть была продумана лучше всего.
Дальше — больше. В 1869 году открыли Суэцкий канал; к торжествам Верди заказали оперу, и в 1871 году в Каире прошла премьера «Аиды». В том же 1869 году Томас Кук повёз первую организованную группу туристов по Нилу — родился массовый египетский туризм с пароходами, драгоманами и лавками древностей. Лондон в 1878 году поставил на набережной Темзы «Иглу Клеопатры» — обелиск Тутмоса III из Гелиополя (перевозка стоила жизни шести морякам), Нью-Йорк в 1881 году водрузил парный ему в Центральном парке.
И — мумии. Мумия стала сувениром: путешественник среднего достатка мог купить в Луксоре целое тело или, подешевле, голову, руку, ступню. Ими украшали кабинеты, их дарили, их — об этом будет отдельный разговор — публично разворачивали на вечерах. Амелия Эдвардс, проплывшая Нил в 1873–1874 годах, писала в «Тысяче миль вверх по Нилу» (1877), что торговля мёртвыми шла открыто, как торговля скарабеями. К чести Эдвардс, её эта вакханалия ужаснула настолько, что в 1882 году она стала соосновательницей Фонда исследования Египта — первой организации, поставившей раскопки на научную и охранную основу; с её деньгами и с её подачи в Египет поехал молодой Флиндерс Питри, отец полевой археологической методики.
Параллельно работала литература, и её вклад в наш сегодняшний образ Египта едва ли не больше, чем вклад археологии. Эдгар По в 1845 году напечатал сатиру «Разговор с мумией» — там оживлённый электричеством египтянин снисходительно высмеивает достижения XIX века. Теофиль Готье в «Романе мумии» (1857) задал жанр романтической некро-мелодрамы: прекрасная мёртвая царевна, влюблённый европеец, гробница как будуар. К концу века тон потемнел: «Лот № 249» Конан Дойла (1892) сделал мумию орудием убийства, а «Сокровище семи звёзд» Брэма Стокера (1903) — историю о воскрешении царицы Теры — уже трудно отличить от сценария будущих голливудских «Мумий». Заметь траекторию: от насмешки через эротизацию к ужасу. Салон сначала смеялся над мёртвыми, потом влюблялся в них, потом начал их бояться. Психологически это очень точная последовательность: так ведёт себя культура, которая что-то сделала с мёртвыми и смутно об этом догадывается.
Свой этаж достроил и оккультизм. Блаватская открыла «Разоблачённую Исиду» (1877) египетским именем; спиритические кружки выводили «египетских духов-наставников» десятками; ордена конца века — от Герметического Братства Луксора до Золотой Зари — строили обряды из салонного реквизита пополам с первыми научными переводами. Оккультный Египет XIX века — это Египет, отражённый в витрине магазина древностей: пропорции искажены, но блеск гипнотизирует.
Что произошло на самом деле: взгляд из системы
Теперь сними хронику и посмотри на век через египетские понятия — картина станет жёстче и яснее.
Европа взяла у Египта Рен — имя, образ, графику — и отказалась от Маат, от строя, внутри которого всё это имело смысл. Обелиск — не украшение площади: это солнечный луч в камне, стоявший у врат дома нетеру, кормленный ритуалом. Сфинкс на ножке кресла — это страж порога, снятый с порога. Иероглифы на салонных обоях, которые никто не читает, — это Хека, отключённая от речи, знак силы, переведённый в орнамент. Каждый акт такого переноса по отдельности невинен; сумма их — систематическая замена связей смыслов на связи вкуса. Египтомания — это Египет, пересобранный по законам моды, то есть по законам быстрой смены и потребления. Сам предмет остаётся, но из Маат он выпадает.
С мумиями всё серьёзнее, и здесь я говорю уже как практик, работающий с мёртвыми. Мумия — не «экспонат биологического происхождения». Вся египетская погребальная технология существовала ради одного: сохранить тело как якорь для Ка, двойника-матрицы, и как причал для Ба, подвижной души, которая, по текстам, каждую ночь возвращается к телу. Сах — умащённое, спелёнутое, освящённое тело — это узел, на котором держится посмертная сборка человека. Разлучить его с гробницей, с именем, с подношениями — уже травма; распилить на сувениры — значит разрушить якорь вовсе. Викторианский салон, где на этажерке лежит кисть чьей-то руки из Фив, — это, в египетских категориях, комната, где выставлен обломок чужой посмертной судьбы. Европа делала это не со зла — она просто не верила, что предмет может быть чьим-то. В этом неверии и состоит Исфет эпохи: не в злодействе, а в отказе признавать чужой порядок реальным.
Есть и встречный счёт, который честность велит предъявить. Тот же самый век создал египтологию — единственный мост, по которому мы сегодня вообще можем ходить к текстам. «Описание Египта» зафиксировало памятники, которые вскоре погибли (островные храмы, разобранные на постройки участки Карнака). Шампольон вернул мёртвому языку голос — по египетской логике это акт огромной силы: оживление Рена целой цивилизации. Эдвардс и Питри превратили грабёж в науку. Египтомания и египтология росли из одного корня — жадного европейского любопытства, — но одна ветвь потребляла, а другая восстанавливала. Практику важно видеть обе.
Практику: как работать с наследством этого века
Мы все — наследники египтомании, нравится нам это или нет. Твои представления о Египте прошли через её фильтры: через салонные гравюры, через оккультные ордена, бравшие реквизит из того же салона, через Голливуд, доснявший то, что начал Бельцони. Что с этим делать?
- Отличай два слоя в любом «египетском» материале. Слой источника: текст, ритуал, датировка, храм. Слой витрины: атмосфера, «тайны фараонов», антураж. Первый проверяется, второй продаётся. Работать можно только от первого; второй допустим как эстетика, если ты честно знаешь, что это эстетика.
- Не покупай останки и не держи их дома. Звучит дико, но рынок жив: фрагменты мумий, «кости из Египта», бинты всплывают на аукционах до сих пор. Для практика египетской линии держать дома фрагмент чужого сах — всё равно что хранить чужой незакрытый долг: это не источник силы, это разорванный контур, который будет тянуть внимание и фонить. Мёртвому нужен не твой интерьер, а покой и имя.
- В музее веди себя как в гостях у мёртвых. Залы с мумиями — не кунсткамера. Можно молча назвать про себя того, чьё имя указано на табличке, и пожелать ему прохладной воды — это микрожест из заупокойной формулы, он ничего не стоит и ничего не требует. Не фотографируйся с телами в обнимку. Это не суеверие, а гигиена уважения — та самая, которой веку египтомании не хватило.
- Благодари век за тексты, а не за атмосферу. Если хочется «Египта XIX века» — читай Эдвардс и отчёты Питри, а не оккультные романы эпохи: в путевых дневниках больше подлинного Египта, чем во всех салонных мистериях.
- Проверяй собственные образы на происхождение. Простое упражнение: выпиши десять первых ассоциаций со словом «Египет» и честно отметь, откуда каждая — из текста, из музея или из витрины XIX–XX веков. У большинства практиков, включая меня в начале пути, витринных оказывается больше половины. Это не приговор, это карта работ: каждую витринную картинку можно заменить на источник.
Луксорский обелиск стоит на площади Согласия до сих пор. В 1990-е ему позолотили пирамидион, и на закате он вспыхивает, как ему и положено — лучом застывшего солнца. Камень честно работает даже вне своего храма: такова прочность вещей, сделанных внутри Маат. Вопрос всегда был не к камню, а к нам — сумеем ли мы видеть в нём не трофей и не декорацию, а слово на языке, который снова можно читать.