У знакомой в открытом профиле — восемьсот фотографий дочери. Роддомовский снимок с биркой, где читаются фамилия и дата рождения. Первые слёзы. Горшок. Больничная палата с капельницей и подписью «болеем». Истерика в супермаркете с хештегом «мамочки поймут». Девочке восемь. Она ещё не знает, что её самые беспомощные моменты уже просмотрены тысячами чужих людей и проданы алгоритму за сумму дофамина, полученного её матерью в виде сердечек.
Я специально начинаю не с магии, а с этой картинки, потому что в теме детских фотографий эзотерическая публика обычно пугает не тем. Пугают «энергетическими вампирами, питающимися через фото» и «сглазом через инстаграм» — а реальная цена, которую платят родители за лайки, лежит в основном в другой плоскости, более прозаичной и более серьёзной. Магический слой существует, я его разберу честно и без паники. Но разберу в правильной пропорции: сначала то, что угрожает наверняка, потом то, что возможно, и в конце — рабочие правила, которые закрывают оба слоя сразу.
Образ как вместилище: что египтяне знали об изображениях
Египетская цивилизация — самая глубокая из известных мне теорий изображения. Для египтянина образ не «напоминал» о человеке — образ был функциональным телом человека. Статуя в гробнице называлась вместилищем Ка: если мумия погибнет, Ка сможет пребывать в статуе. Ради этого статую «оживляли» — над ней, как и над мумией, совершали ритуал отверзания уст, известный по Текстам Пирамид и подробно расписанный в Новом царстве: прикосновения теслом к губам изображения открывали ему способность дышать, есть, действовать. Изображение плюс имя рядом с ним — это работающий узел присутствия человека в мире.
Из этого следовала и обратная сторона, которую египтяне применяли со всей серьёзностью. Хочешь уничтожить человека посмертно — уничтожь его образы и имя. Так поступили с Хатшепсут: спустя десятилетия после её смерти статуи разбили, картуши стесали. Так стирали Эхнатона. В гробницах врагам и опасным существам выкалывали глаза на рельефах, змей на стенах Текстов Пирамид иногда вырезали рассечёнными — чтобы изображение не ожило и не навредило. А в частной магии изображение врага (та самая восковая фигурка из дела о заговоре против Рамсеса III) именовалось и подвергалось действию. Формула египетской теории проста: образ + Рен = доступ. Изображение без имени — полуслепой инструмент; имя без изображения — уже канал; вместе — полный адрес.
Перенос на фотографию очевиден и делался практиками с момента появления фотографии: снимок — образ несравненно более точный, чем любая статуя. Но заметь то, что обычно упускают: у египтян изображение работало не само по себе. Его нужно было оживить — вложить намерение, провести ритуал, поименовать. Миллион фотографий лежит в сети мёртвым грузом, как неоживлённые статуи в мастерской. Опасность — не в существовании снимка, а в связке «снимок + имя + злонамеренный умелец». Держи эту формулу, она структурирует всё дальнейшее.
Шуит: фотография ближе к тени, чем к статуе
Есть, впрочем, уточнение, которое делает аналогию со статуей неточной. Египтяне считали тень, Шуит, полноценной частью человека, наравне с Ба и Ка. Тень — не метафора: это отделимый след присутствия, который ходит сам и оказывается там, где тела нет; в заупокойных текстах о нём хлопочут отдельно — речения Книги Мёртвых просят, чтобы Ба и тень не были заперты и им был открыт выход днём. Тень принадлежит человеку, но не находится при нём — вот рабочее свойство.
Статуя делается намеренно, в одном экземпляре, ставится в известное место и там стоит. Фотография ведёт себя иначе: отделяется, размножается, уходит гулять — это повадка Шуит, а не статуи. Отсюда вывод, который стоит всех рассуждений о вампирах: снимок опасен не тем, что он есть, а тем, что он ходит — и тем, что рядом с ним ходит Рен. Тень без имени — тень чьего-то ребёнка, таких в сети миллиарды, она анонимна и потому почти инертна. Тень с подписанным именем — адресованная тень. Вся практика ниже сводится к одной операции: разлучить Шуит и Рен твоего ребёнка. Пусть тень гуляет безымянной.
Два слоя цены
Слой первый, гарантированный — небытовой безопасности и Рен. Открытый детский профиль отдаёт чужим людям связку, которую египтянин назвал бы полным адресом: лицо + полное имя + дата рождения + география (школа по геотегу, двор по фону) + распорядок + эмоциональные уязвимости («боится собак», «плачет в новом коллективе»). Этой связкой пользуются совершенно земные хищники — от мошенников, звонящих бабушке с «вашего внука похитили», до людей, чьи интересы к детским фото я не буду расписывать. Плюс слой, который проявится позже: цифровой Рен ребёнка пишется без его согласия. К четырнадцати годам у человека существует публичная биография из горшков и истерик, которую он не выбирал, — и которую будут читать одноклассники. Это прямое отчуждение имени: жизнь ребёнка конвертирована в социальный капитал родителя. На языке Маат — использование доверенного тебе существа как ресурса. Даже если никакой магии не существовало бы вовсе, этого слоя достаточно для всех выводов статьи.
Слой второй, вероятностный — полевой. Что здесь правда, по моему опыту. Снимок с полным именем — рабочий канал для адресной работы, и детские фото из открытых профилей действительно годятся как материал: не «фото само излучает», а «фото может быть использовано». Вероятность, что именно твоего ребёнка выберет тот редкий человек, который умеет и хочет, — мала; но родитель публичного «детского» блога с десятками тысяч подписчиков эту вероятность заметно наращивает: среди большой аудитории плотность нездоровых людей — уже статистика, а не случайность. Второй полевой эффект тоньше и, на мой взгляд, важнее: массовое чужое внимание к образу. Тысячи разглядываний в моменты беспомощности — это не «вампиризм» в лубочном смысле, но это рассеивание образа: ребёнок присутствует в тысячах чужих полей в позе слабости. Взрослый публичный человек платит ту же цену осознанно и умеет восстанавливаться; ребёнок не выбирал и не умеет. Заметь: и «сглаз» здесь вторичен — первичен объём. Даже доброжелательное внимание в таких дозах — нагрузка.
Чего в этом слое нет: нет автоматического вреда от самого факта существования фото в сети, нет «выпитой через снимок души», нет необходимости удалять всё и жить в бункере. Паника здесь так же неуместна, как беспечность.
Практика: правила публикации
Разорви связку «образ + Рен + адрес»
Главный принцип — не «не публиковать никогда», а не отдавать полный адрес. Публикуешь лицо — не публикуй полное имя (домашнее имя, инициал, «дочь» — достаточно). Не публикуй дату рождения и не отмечай геолокацию дома, сада, школы, секций. Роддомовские бирки, документы, справки — никогда: там имя, дата, место одним кадром. Разорванная связка обесценивает снимок и для мошенника, и для практика: полуслепой инструмент, помнишь?
Закрытый контур для близких
Семейные фото хочется показывать — показывай в закрытом канале с проверенным списком: родные, несколько друзей. Это другой режим существования образа: два десятка любящих взглядов, а не открытая витрина. Раз в год чисти список доступа. И помни, что «закрытый» не значит «неуязвимый»: всё, что ушло с твоего устройства, в принципе может уйти дальше, поэтому правило следующего пункта действует и здесь.
Три категории, которые не публикуются нигде
Нагота и «почти нагота» — ванна, пляж, горшок: без вариантов и без «он же маленький». Беспомощность — болезнь, слёзы, истерики, больницы: это моменты, когда поле ребёнка распахнуто, и выставлять их — значит архивировать его в самой открытой позе; к тому же именно эти кадры он тебе не простит в четырнадцать. Унижение — «смешные» видео, где ребёнок падает, пугается, позорится: контент, где твой ребёнок — объект потехи чужих, это продажа его достоинства за охваты, и полевой цены тут даже считать не надо, хватает человеческой.
Спрашивай
С возраста, когда ребёнок способен понять вопрос — лет с пяти-шести, — публикация его фото требует его согласия. «Можно я покажу эту фотографию бабушке и моим друзьям?» Ребёнок говорит «нет» — снимок не выходит. Это не только этика: ты с ранних лет учишь человека тому, что его образ принадлежит ему и распоряжение образом — акт, требующий воли. Человек, выросший с этим знанием, во взрослой жизни защищён лучше, чем любым амулетом: у него не отчуждён Рен.
Контур рот-в-ухо: как это делали в Египте
Стоит посмотреть, как египетская защита ребёнка была устроена технически, — она сделана ровно наоборот ленте. Таурт в облике беременной гиппопотамихи и Бес, гримасничающий карлик с ножами, сидели не на публике, а вплотную к телу: на изголовье, на кроватной ножке, на амулете под одеждой. Папирус Berlin 3027, «Заклинания для матери и ребёнка» (список XVIII династии, текст среднеегипетский), — около двух десятков речений над узлом, над амулетом на шею, над молоком; их шепчут в темноте, для одного слушателя. Имя ребёнка в них звучит — но в закрытом контуре: мать называет его тому, кто пришёл, и запрещает прикасаться. Ни одна операция не публична. Египетская защита детства — контур рот-в-ухо: имя и образ держат близко, и чем меньше круг, тем сильнее работа.
Открытый профиль делает обратное: транслирует имя и образ в максимально широкий круг ради максимально широкого отклика. Если хочется формы, а не только правил, — годится тит, узел Исиды: красный шнур или сердоликовая петля у детской кровати; в Книге Мёртвых над ним произносят речение 156 — «кровь Исиды, чары Исиды, мощь Исиды, защита великому сему». Узел Исиды — это то, чем мать закрывала Хора в зарослях Хеммиса, пока он был мал: не витрина, а укрытие. Завяжи узел и скажи вслух своими словами: имя моего ребёнка при нём, образ моего ребёнка при нём. И сразу проверь честность: узел у кровати не отменяет ни закрытого профиля, ни разговора с бабушкой, ни снятого геотега. Оберег в Египте шёл вместе с обычной заботой, а не вместо неё: Бес стоял у изголовья, но укладывали ребёнка руками.
Если публикация уже случилась
Обнаружил, что годами вёл открытую хронику, — без самобичевания, рабочий порядок: закрыть профиль, вычистить связки (переподписать посты без полного имени, убрать геотеги, снести три запретные категории), затем короткая полевая работа — возврат образа: при свече, с фотографией ребёнка в руках (бумажной, домашней), словами вроде «Все взгляды — по домам. Образ моего ребёнка — при нём. Что смотрено — то отпущено». Одна минута, можно повторить несколько вечеров. Не потому, что случилась катастрофа, — а чтобы закрыть объём рассеянного внимания и собственную родительскую тревогу заодно.
Чаты, аватарки и школьные группы
Три современных частных случая, о которых спрашивают чаще всего. Родительские чаты и школьные группы: фото класса и утренников гуляют по десяткам телефонов, и запретить это невозможно — но можно снизить адресность: попроси классного руководителя не подписывать детей поимённо под групповыми снимками в открытых альбомах; групповое фото без привязки имени к лицу — слабый материал, толпа размывает адрес. Аватарка: фото ребёнка как главная картинка родительского профиля — плохая практика, и вот почему: аватарка — самый просматриваемый снимок аккаунта, её видит каждый, кто зашёл на страницу, включая всех, с кем ты ругался в комментариях. Ты выставляешь ребёнка на первую линию собственных социальных контактов, в том числе конфликтных. Своё лицо на аватарке — твоя витрина и твоя броня; детское — щит из ребёнка. Поменяй. Статусы и «отчёты о буднях»: сиюминутные публикации «мы на даче до воскресенья», «дочка первый день одна дома» — это не фото-тема, а тема безопасности в чистом виде: ты публикуешь оперативную сводку о незащищённости. Правило простое: о поездках и распорядке — постфактум, если вообще.
Родственники и чужие руки
Бабушки, выкладывающие внуков, воспитатели с групповыми фото «для сада», чужие мамы, снимающие день рождения, — проговаривай правила заранее и спокойно: «мы не выкладываем фото дочери в открытый доступ, пожалуйста, спрашивайте нас». Имеешь полное право: до совершеннолетия распорядитель образа — ты. В саду и школе подписывай согласие на фотосъёмку осознанно, а не автоматом: обычно там можно вычеркнуть публикацию на сайте и в соцсетях, оставив внутренние альбомы.
Чем платят на самом деле
Вернись к вопросу из заголовка. За лайки платят не «энергией», как пугают одни, и не «ничем», как отмахиваются другие. Платят конкретикой: полным адресом ребёнка, выданным неизвестному кругу лиц; его правом самому написать свой Рен; его образом, рассеянным по тысячам чужих полей в моменты слабости. Первые две позиции гарантированы, третья — вероятностна, но все три закрываются одним и тем же набором скучных правил, изложенным выше.
Египтяне высекали имена детей на стенах гробниц — чтобы образ и имя работали на человека вечно. Мы выкладываем их в ленту — чтобы они работали на алгоритм до вечера. Разница не в технологии. Разница в том, кому служит образ. Верни его хозяину — своему ребёнку. Он подрастёт и решит сам, что показывать миру.