С конца тридцатых до конца восьмидесятых русская низовая традиция существовала без публичного слоя: без объявлений, без платы, без ремесла как занятия. Уцелело не то, что было сильнее, а то, что не требовало ни храма, ни сельской профессии, ни денег, — домашняя женская практика и рукописная тетрадь. Всё остальное отвалилось за два поколения.

Кто держал

Носитель этого времени описывается почти без вариантов: пожилая женщина, чаще вдова, живущая в деревне или в рабочем посёлке, лечащая своих и соседских детей. Она не называет себя знахаркой, берёт хлебом или не берёт ничего, работает у себя дома или приходит в дом больного, к врачу отсылает сама.

Рядом дольше всего продержались ещё две фигуры: костоправ — потому что его работа видима и проверяема, и повитуха — до тех пор, пока роддом не стал ближе, чем она. Мужская линия — пастуший отпуск, мельничная и кузнечная работа, договорная магия — рассыпалась раньше всего вместе с самими профессиями, о чём подробнее в статье о двадцатых годах.

Война

Военные годы дали короткий и сильный всплеск. Обереги пишут и переписывают массово: молитва от пули, «Сон Богородицы», списки от ножа и от плена зашивают в гимнастёрку, кладут в подкладку, отправляют в письмах. Заговоры от крови и от раны в это время идут поверх любых запретов, потому что проверить их некому, а нужда общая.

Формула держит все обязательные части заговора:

Встану я, раба Божия, благословясь, пойду перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в вороты, в чистое поле, на восточную сторону. Стоит в чистом поле каменная гора, а в той горе кованая дверь, а за дверью сидит матушка Пресвятая Богородица, держит рубашку белую, нешитую, некроеную. Надень ты, матушка, на раба Божия ту рубашку от плеча до пяты, от темени до подошвы. Как камень не берёт ни огонь, ни вода, ни топор, ни коса, так пусть не возьмёт раба Божия ни пуля свинцовая, ни пуля медная, ни нож, ни штык, ни чужая рука, ни чужое слово. Идёт он туда — Бог перед ним, идёт обратно — Бог за ним. Замок мой в море, ключ мой в небе, а слову моему конца нет. Аминь.

У войны есть и обратная сторона, обычно не проговариваемая. Она выбила мужчин того возраста, в котором принимают ремесло, — и мужская передача во многих местах оборвалась не от запрета, а от того, что принимать стало некому. Эвакуация и переселения перемешали локальные традиции: северный текст ложился на южную практику, и однородность записей второй половины века отчасти отсюда.

Послевоенное ослабление антирелигиозного нажима вернуло часть инвентаря: открытые храмы снова давали воду, свечу, отпевание. Кампания рубежа пятидесятых и шестидесятых закрыла многое обратно, но по домашней практике не попала — она по-прежнему была ниже уровня видимости. Судили в эти годы не бабок, а тех, кто брал деньги: состав шёл как мошенничество, иногда как незаконное врачевание.

Как передавали

Правила передачи в советское время не изменились — изменилась только их выполнимость.

Тетрадь этого времени — отдельный тип источника. Школьная, в клетку или в линейку, писана химическим карандашом или шариковой ручкой, орфография своя, диалектные формы держатся. Внутри вперемешку: заговоры, канонические молитвы, «Сон Богородицы», апокрифические списки, травяные рецепты, иногда вырезки и переписанные из газеты советы. На обороте обложки — имя владелицы. Это главный уцелевший письменный памятник эпохи, и как его отличать от позднейшей стилизации, разобрано в статье о том, как отличить запись от сочинения.

Что ломалось и почему

  1. Не стало преемника. Отток в город в шестидесятые и семидесятые оставил в деревне стариков. Передача требует, чтобы младший жил рядом годами; вахтовый приезд на неделю в отпуск такого не даёт.
  2. Медицина стала ближе. Фельдшерско-акушерский пункт, роддом, скорая забрали роды, переломы, инфекции. Знахарке остался сектор, где у медицины нет ответа: испуг, детская бессонница, крик, сглаз, тоска, запой.
  3. Пропала церковная рамка. Русский заговор построен на христианском материале. Два-три поколения без крещения, без службы и без Писания сделали текст непрозрачным для самого исполнителя: слова читались как набор, а не как речь, обращённая к конкретному адресату. Отсюда позднейшая порча текстов при переписывании.
  4. Исчезла среда обучения. Вечерние посиделки, прядение, ночное, дорога на дальний покос — места, где рассказывали и где ребёнок слышал приёмы годами, — были вытеснены клубом, радио и телевизором.
  5. Пропал заказчик. Община как единица исчезла раньше носителей. Работа на весь мир — отпуск стада, обход поля, вызывание дождя — потеряла смысл при колхозной организации труда.

Что собиралось параллельно

С пятидесятых по восьмидесятые университетские и академические экспедиции планомерно объезжают Русский Север — Пинегу, Мезень, Печору, Заонежье, — а затем и Полесье. Заговоры при этом записывали, но печатали крайне скупо: жанр считался неудобным, и тексты оседали в архивах, в фондах кафедр и рукописных отделах. Собиратели нередко шли за песней и сказкой, а заговорную часть заносили в конец тетради.

Практический вывод отсюда двойной. Во-первых, основной массив советских записей увидел свет уже после 1990 года, и потому «дореволюционных» и «советских» текстов в современных изданиях перемешано больше, чем кажется. Во-вторых, именно эти экспедиционные записи, с паспортом и с диалектом, — самый надёжный слой всего корпуса русской магии; на них строится проверка любой книжной публикации.

К концу восьмидесятых от традиции остались текстовый слой в тетрадях, живая детская лечебная практика, устойчивый набор запретов и представлений о смерти колдуна — и почти ничего от профессиональной, договорной и хозяйственной магии. С этим наследством она и вышла на открытый рынок девяностых.