После 1917 года у деревенского знахарства впервые появился противник с идеологией, аппаратом и монополией на лечение. Но сломало традицию не преследование знахарей: их ловили вяло и судили мягче, чем принято думать. Сломало то, что новая власть разобрала среду, в которой ремесло держалось, — приход, двор и сельскую профессию.
Новая рамка
Три решения первых лет задали всё остальное.
Государственная монополия на медицину. С учреждением наркомата здравоохранения врачебное дело становится единой государственной системой. Частная практика сначала стеснена, затем сведена к нулю; право лечить даётся дипломом и регистрацией. Знахарь оказывается вне закона автоматически, без отдельной статьи о колдовстве: он лечит без разрешения.
Отделение церкви от государства. Удар пришёлся не по вере, а по инвентарю. Русский заговор христианизирован насквозь: ему нужны освящённая вода, свеча из храма, просфора, ладан, крест, престольный праздник, к которому привязан срок работы, и священник, который отчитает то, что бабка не берёт. Закрытие храма выбивало из-под практики половину опоры. Кампании по вскрытию мощей начала двадцатых били прицельно в ту же точку — в представление об исцелении от святыни.
Уголовный ход. Знахарство преследовали как незаконное врачевание и как мошенничество, отягчающим считалась плата и «использование темноты». Дела шли и по линии нарушения законов об отделении церкви. Отдельного состава «колдовство» не было ни разу — государство, как и в XIX веке, отказывалось признавать предмет существующим, наказывая за обман и за практику без диплома.
Кампания двадцатых
Она была шумной и по большей части словесной.
- Санитарное просвещение. Плакат, брошюра, лекция в избе-читальне, передвижная выставка, кинопоказ. Главная мишень — не заговор, а повитуха: смертность рожениц и младенцев давала кампании самый сильный аргумент, и борьба шла за родильную койку.
- Агитсуды. Инсценированный процесс над знахаркой или бабкой-повитухой с обвинителем, защитником и приговором, разыгранный в клубе перед деревней. Форма популярная и хорошо документированная; она же показывает, что обычный суд по таким делам был редкостью.
- Печать безбожников. С середины двадцатых антирелигиозные общества и журналы валят в одну кучу попа, знахаря и колдуна. Для истории традиции это ценно от противного: чтобы высмеять приём, его приходилось описать.
- Селькоровская заметка. Донос в районную газету работал быстрее милиции, и по нему приезжали.
Что действительно ломало
Не приговоры, а перестройка деревенской жизни.
- Исчезновение прихода. Без храма нет крещенской воды, венчания, отпевания, освящённой соли и свечей — и нет второй инстанции, к которой знахарка отсылала тяжёлое.
- Коллективизация. Раскулачивание задело в первую очередь крепкие дворы, а знающими часто были именно они: мельник, пасечник, кузнец, хозяин со скотом. Высылка выдёргивала носителя вместе с семьёй и книгой.
- Конец сельских профессий. Мельницы закрыли, кузнеца перевели в колхозную кузню, пастуха сделали наёмным работником с оплатой трудоднями. Пастуший отпуск — самая сложная и самая профессиональная часть традиции, о ней есть отдельные статьи рубрики, — потерял держателя за одно поколение.
- Отход и школа. Молодёжь уходила на стройки, в армию, в город. Передача ремесла требует, чтобы преемник жил рядом годами; такого ресурса не стало.
Что уцелело и почему
Уцелела женская домашняя линия — та, которая не выглядела ремеслом.
- Лечили детей: испуг, крик, грыжу, бессонницу, зубы, рожу, кровь. Это делалось между делом, дома, за хлеб или даром, — то есть без наживы и без состава преступления.
- Не было ни вывески, ни очереди, ни платы, а значит, не было и заявителя. Дела о знахарстве почти всегда начинались с жалобы обманутого; там, где денег не брали, жалоб не возникало.
- Тексты уходили в тетради. Заговоры переписывались вперемешку с молитвами, «Сном Богородицы», списками от пули и от суда; тетрадь прятали, но само хранение редко становилось поводом.
- Практика переезжала в город вместе с людьми: в барак, в коммуналку, в рабочий посёлок. Городская бабка второй половины века — прямое продолжение этой миграции.
Замены, которые традиция нашла
Когда церковный инвентарь стал недоступен, деревня заместила его домашним. Эти замены зафиксированы поздними записями и работают до сих пор.
- Вода. Вместо освящённой берут воду с трёх зорь: три утра подряд, до восхода, из проточной или колодезной, каждый раз с новой посуды. Крещенскую набирали в ночь дома, читая над ней сами.
- Свеча. Своя, катаная из воска, а не литая; катают по солнцу, приговаривая на каждый оборот.
- Хлеб. Просфору заменял хлеб первой выпечки или горбушка от целого каравая, отломленная, а не резаная.
- Соль. Держали на столе от четверга до четверга, потом пережигали в печи.
- Крещение. Некрещёного лечить традиция отказывалась, поэтому там, где священника не стало, крестила бабка — водой, с именем, тремя погружениями. В деревнях это считалось действительным.
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я, раба Божия, благословясь, пойду из избы дверьми, из двора воротами, в чистое поле, на восток лицом. Течёт в том поле река быстрая, из-под белого камня, из-под чистого песка, никем не мутима, никем не поганена. Как та вода бежит и не остановится, как она землю моет и сама чиста, так будь и ты, вода, у меня в чаше чиста и сильна, ни попом не служена, ни в церкви не пета, а зарёй трижды взята и словом крепким закреплена. Смывай ты с раба Божия страх и переполох, худобу и сухоту, чужой глаз и чужое слово, ночную бессонницу и денную маету. Что смоешь — унеси в омут, чего не смоешь — оставь на камне. Слово моё крепко, дело моё лепко. Аминь.
Как читать источники этого времени
Основной материал — ведомственная и судебная документация, санитарно-просветительская и антирелигиозная печать, отчёты о деревенских обследованиях двадцатых годов, позднейшие фольклорные экспедиции, добравшиеся до тех же мест через тридцать лет. У корпуса есть особенность: агитационная брошюра иногда оказывается единственным местом, где описан конкретный приём, и её надо использовать, вычитая тон. Проверка простая — сверить описание с дореволюционной записью того же обряда: если совпадает каркас, а расходится только оценка, приём настоящий.
Чего в этих источниках нет и придумывать нельзя: сколько знахарей было осуждено. Такой графы статистика не вела, дела рассыпаны по разным составам, и любые круглые числа в популярных пересказах взяты с потолка. К концу тридцатых открытая практика исчезает из виду целиком — что происходило с ней дальше, разобрано в статье о советском подполье традиции.