Государство перестало судить за колдовство задолго до того, как деревня перестала за него убивать. К концу XVIII века состав «чародейство» из уголовного оборота фактически ушёл, а расправы миром шли весь XIX век и попадали уже в другую графу — в дела об убийстве и истязании. Именно поэтому о них известно неплохо: их разбирали суды, для которых колдовства не существовало.
Почему мир судил сам
После екатерининских распоряжений колдовство в законе трактуется не как реальное преступление, а как обман и суеверие. Наказывают не за порчу, а за то, что человек выдавал себя за ведуна и брал за это деньги; отдельной строкой идут «суеверные обряды» и совращение простого народа. Для крестьянина это означало простую вещь: прийти в суд с испорченной коровой некуда.
Волостной суд, появившийся после реформы 1861 года, работал по обычному праву и такие дела иногда брал, но с другого конца. В материалах о волостной юстиции встречаются два типа исков: жалоба на публичное обвинение в колдовстве — то есть на бесчестье — и попытка заставить подозреваемую «отговорить» сделанное. Само наличие порчи волостной суд обсуждал охотнее окружного, но дальше примирения и штрафа шёл редко.
Оставался сход. Мирской приговор в деревне имел вес не меньший, чем судебное решение, и распространялся на всё: на выселение, на потраву, на пьяницу, на «недобрую» бабу. Расправа над ведьмой — крайняя точка того же самого механизма.
Что запускало
Обвинение почти никогда не возникает на пустом месте и не из-за отвлечённого страха. Ему предшествует бедствие, у которого нет объяснения в хозяйственном порядке вещей:
- падёж скота, особенно если валится в одном дворе и не идёт дальше;
- засуха и затяжной бездождь — главный пусковой механизм в южных губерниях;
- холерные и оспенные годы; вспышки самосудов заметно совпадают с эпидемическими волнами середины и конца века;
- пожар, выкосивший порядок изб;
- бесплодие и смерть подряд нескольких младенцев в одной семье;
- кликушество: припадочная выкликает имя, и это имя становится обвинением.
Дальше идёт стандартная цепочка. Слух — кто-то вспоминает, что подозреваемая просила взаймы накануне беды или первой вошла в дом. Наблюдение — не выходит ли до солнца, не собирает ли росу, не берёт ли след, не вяжет ли залом в чужой полосе. Проверка — испытание или требование снять. Расправа — если не сняла или сняла, а не помогло.
Формы расправы
Они выстраиваются по нарастанию, и деревня редко перескакивала ступени.
- Бойкот. С ней не здороваются, не дают огня, не берут в помочи, не зовут на свадьбу, детям запрещают ходить в её двор. Для крестьянского хозяйства это уже приговор.
- Изгнание. Мирской приговор о выселении из общества — реальная процедура, применявшаяся к «порочным» членам, и под неё подводили в том числе подозреваемых в ведовстве.
- Принуждение отговорить. Приводят к больному, ставят перед иконой, требуют вернуть напущенное. Отказ считается признанием.
- Кровь. Устойчивое поверье: чтобы порча спала, ведьму нужно ранить до крови — уколоть, оцарапать лицо, ударить так, чтобы пошла кровь. Отсюда масса дел о нанесении увечий, где мотив зафиксирован прямым текстом.
- Водное испытание. В южных и западных губерниях при затяжной засухе подозреваемых баб вели к реке и купали, иногда со связыванием. Логика двойная: и проверка (не тонет — виновата), и вынуждение отдать дождь.
- Убийство. Забивали кольями, топили, запирали и жгли в избе. Самый известный из газетных сюжетов конца 1870-х годов — сожжение женщины, обвинённой в порче, в одном из уездов Новгородской губернии, по приговору схода и с участием десятков человек. Подробности этого случая в пересказах расходятся, но сам тип события хорошо документирован и не единичен.
Отдельно стоит отметить обычай делать это миром. Бьют по очереди, поджигают вскладчину, приговор выносит сход. Это не только круговая порука перед следствием, но и деревенское представление о правильности: за общее зло отвечает община, а не человек.
Как это читал суд
С 1864 года такие дела шли в окружной суд, часто с присяжными, и картина повторяется. Обвиняемые сознаются охотно и подробно, потому что не считают себя преступниками. Свидетели дают показания в том же ключе. Защита строит речь на темноте и невежестве, обвинение — на том же самом. Присяжные из крестьян и мещан сплошь и рядом смягчали или оправдывали, и приговоры выходили несоразмерно мягкими для убийства.
Пресса 1870–1890-х годов пользовалась этими процессами в споре о народном просвещении, и газетные отчёты отобраны и заострены под этот спор. Судебная статистика такие случаи отдельной графой не выделяла, так что круглые цифры о «сотнях сожжённых ведьм в XIX веке» — позднейшие оценки, а не документ.
Кого обвиняли
Портрет подозреваемой устойчив по всем регионам:
- своя, а не пришлая издалека — соседка, известная всю жизнь; чужак в этой роли встречается реже, чем принято думать;
- пожилая вдова или бобылка — без мужа, без взрослых сыновей, без защиты;
- знахарка — та, кто лечил: сила, которая правит, той же рукой и портит, и переход из целительницы в порчельницу занимает один неудачный случай;
- женщина с оборванными связями — не ходившая к причастию, в ссоре с роднёй, с острым языком.
Мужчин тоже обвиняли — пастуха, мельника, кузнеца, отставного солдата, — но убивали реже: пастух держал стадо всей деревни и был нужен, мельник страшен, солдат мог ответить. Это разобрано в статьях о пастушьем отпуске и о мельнике как о пограничной фигуре.
Оборона без расправы
Традиция знала и другой ход — не искать виноватого, а вернуть сделанное. Так поступали чаще, чем шли на сход, и именно этот слой практики уцелел, когда самосуды прекратились.
- Обход двора и хлева посолонь с иконой или свечой, ставленной на Сретение.
- Осмотр порогов, углов хлева, подстилки и водопоя — ищут подклад: узел с волосом, шерсть, кости, землю, воткнутые иглы. Найденное не берут голой рукой; снимают через тряпицу и жгут в поле, не оглядываясь на дым.
- Замок в подворотню под порог хлева, замкнуть и ключ бросить в воду.
- Отговор читают на воду, водой обмывают морду и вымя, остаток выливают на межу.
Текст под эту задачу:
Встану я, раб Божий, благословясь, пойду перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в вороты, в чистое поле, под красное солнце. Стану я на восток лицом, на запад хребтом. Кто на мой двор ходил, кто мой след брал, кто мою скотину сглазил, кто на моё молоко зарился — тому назад отдаю, тем же путём отсылаю: чем взял, тем и получи, чем связал, тем и развяжись. Иду я не по его дороге, а по своей, и не к нему, а от него. Замыкаю двор мой замком, ключ кладу в воду глубокую, а воде нет ни дна, ни пересыху. Слово моё крепко, дело моё лепко, во веки веков.
Работа делается на утренней заре, до людей, и не называя вслух имени того, на кого думаешь: названное имя превращает возврат в нападение, а нападение уже разбирается по другим правилам — о них в статьях о наведении.
Чем это кончилось
Самосуды прекратились не от проповеди и не от школы: они сошли вместе с механизмом схода. Пока сход распоряжался землёй, выселением и очередью на помочи, он мог вынести и приговор ведьме. Когда община как хозяйственная единица исчезла, обвинение осталось, а исполнителя у него не стало: последняя ступень отвалилась, а первые — слух, бойкот, требование отговорить — дожили до второй половины XX века.