Дворцовые дела о коренье — самый плотный пласт русского сыска по ведовству и одновременно самый обманчивый. Обманчив он тем, что за грозным названием «порча царской семьи» почти всегда стоит не покушение, а работа на милость: чтобы государь был кроток, чтобы государыня не гневалась, чтобы место не отняли. Смертной порчи в этих делах гораздо меньше, чем в приговорах.

Почему коренье, а не слово

В деревне порчу чаще делают словом и на след. Во дворце — вещью. Причина простая и целиком практическая.

К царской особе не подойти на расстояние наговора. Зато рядом всегда есть люди, которые прикасаются к вещам: мастерицы в швейной палате, постельницы, портомои, стряпчие, дворовые бабы. У них на руках рубахи, полотенца, постель, обувь, зола из печи, вода из мовни. Значит, работа идёт через предмет, который сам дойдёт до тела: корешок в шов, зола на след, наговорённая соль в стол, воск под изголовье.

Отсюда и юридическая мишень: сыск ищет не слова, а вещь. Вещь можно вынуть, описать, приложить к делу и показать в суде. Именно поэтому дворцовые дела так подробны в описи предметов и так скупы в записи текстов — это разобрано в статье о том, как заговоры попадали в судебные архивы.

Три сюжета, на которых всё держится

Материал разного качества, и смешивать его нельзя.

Летописный слой. Самый ранний громкий случай — обвинение против Глинских после московского пожара середины XVI века: будто бы вынимали человеческие сердца, мочили в воде и той водой кропили улицы и дворы, отчего и загорелось. Это не следственный документ, а летописная запись о городском мятеже, и ценность её другая: она показывает, во что толпа готова была поверить и по какой схеме объясняли бедствие. Схема узнаваемая: мёртвая часть плюс вода плюс обход — то же строение, что у кладбищенской работы.

Дела о разводах и бесплодии. В историях великокняжеских разводов первой половины XVI века всплывает обращение к ворожеям и наговорная вода «на чрево». Подробности в изложениях расходятся, и опираться на них как на протокол нельзя. Держи в голове контур: бездетность царского дома сразу превращалась в вопрос о ведовстве, и виноватой оказывалась женщина.

Приказные дела XVII века. Вот здесь документ настоящий. Самое известное — розыск в царицыной мастерской палате в конце 1630-х годов: у мастерицы нашли пепел, и следствие раскручивало, не сыпан ли он на след государыни. Имя обвиняемой в изданиях пишут по-разному, обстоятельства признания получены под пыткой, и в них хорошо видно, как ответ подгоняется под вопрос. Но сама фактура — зола, след, хождение к ворожее, просьба «чтобы муж любил» — идёт снизу и совпадает с этнографией двести лет спустя.

Отдельно стоит помнить про крестоцеловальные записи. Присягая государю, служилые люди отдельной строкой клялись не давать лихого зелья и коренья и не насылать порчу по ветру. Это не литература и не молва: это юридическая формула, признающая ведовство рабочим средством политической борьбы.

Что называли кореньем

Слово в делах широкое. Под ним идут:

Различие между приворотным и вредоносным составом в самом веществе почти не заложено. Разницу делает наговор и место закладки. Поэтому следствие, найдя узелок, всегда спрашивало не «что это», а «на что это».

Порядок работы

Схема, которая читается сквозь дела и повторяется в поздних записях.

  1. Взять посредник. Лучший — то, что прикасалось к телу: рубаха, пояс, обувь, постель. Второй по силе — след и зола из его печи. Третий — питьё и хлеб.
  2. Собрать состав. Корень или трава по задаче, соль, к ней часть посредника. Для милости — вещи мягкие: воск, мёд, шёлк. Для вреда — колючее, могильное, ржавое.
  3. Выбрать час. На милость и присуху работают на молодой месяц, до восхода, лицом на восход. На отъём и вред — на ущербный, после захода, лицом на закат.
  4. Наговорить. Держа состав в левой руке, над водой или над огнём, трижды, без свидетелей и без остановки.
  5. Заложить. Под изголовье, в шов у ворота, в порог, за печной вьюшкой, в дорогу под правую ногу. Заложенное трогать нельзя.
  6. Отойти не оглядываясь и не отвечать на оклик до порога своего дома.

Текст под эту задачу:

Встану я не благословясь, пойду не перекрестясь, не дверьми — подпольным бревном, не воротами — собачьей дырой, выйду в чистое поле на закатную сторону. Стоит в том поле сухое древо, под тем древом сидит серая тоска. Тоска моя, тоска, не сиди сложа руки, ступай в белокаменные палаты, к рабу такому-то, к самому сердцу его. Обойди его гнев кругом, свяжи его гнев мочалом, залей его гнев тёплым воском, застели его память моим следом. Как воск при огне мягок, так будь он ко мне мягок; как соль без воды суха, так будь его сердитое слово сухо и немощно. Кто на меня слово скажет — тому в горле пересохнуть, кто на меня руку подымет — тому в плече осесть. Замыкаю замком, ключ бросаю в омут, а в омуте вода не стоит, а кто воду сочтёт, тот моё слово перебьёт. Слово моё крепко.

Отклик и цена

Признаки, что работа пошла: раздражение у объекта сменяется вялостью, он перестаёт помнить прежние обиды, решает в твою пользу без причины и потом не может объяснить почему; в доме появляется сонливость и запах затхлой воды.

Цена в этой ветке названа традицией прямо и без околичностей.

Как этим пользоваться сегодня

Дворцовые дела — редкий случай, когда сохранилась опись самой вещи: сколько узелков, из чего, где лежали, кто передал. Это надёжнее любых показаний, потому что вещь не говорит под пыткой.

Правило чтения такое: предметный слой бери, признательный отбрасывай. Всё, где обвиняемый рассказывает про отречение и про службу нечистому, — язык вопросника. Всё, где он говорит «взяла пепел из печи, завязала в тряпицу, дала бабе» — язык ремесла. По второму слою и восстанавливается техника.