Недород в русской традиции не остаётся безымянным. За засухой, мором и пустыми закромами ищут не причину, а виновника, и находят его среди своих. Летописные расправы XI века, городские сожжения XV столетия и деревенские самосуды XIX века держатся на одном рассуждении, и рассуждение это не церковное и не книжное, а хозяйственное.
Доля, которую можно перенять
Урожай мыслится не как итог погоды, а как доля, отпущенная на общину и на двор. Летопись зовёт её «гобино», обилие; собиратели XIX века записывают «спорынья», «спор», «прибыль», «завить», «полнота». Доля конечна, и потому её можно перенять — не уничтожить, а увести к себе.
Отсюда главное отличие русской модели от западной. Колдун здесь обычно не насылает бедствие и не вызывает засуху договором с нечистой силой: он отбирает и запирает чужое. Порчу насылают на человека, на тело, на разум, на брак. Урожай, дождь, молоко, приплод, охотничью и рыбацкую удачу — перенимают.
Отсюда следует всё прочее. Виновника ищут внутри общины: перенять можно только у ближнего. Им оказывается тот, у кого заметно лучше — у кого корова доится, когда у всех сохнет, у кого хлеб есть, когда у всех нет. Достаток посреди голода сам по себе улика. Второй кандидат — тот, у кого хуже всех: одинокая старуха, пришлая вдова, нищий. Обе фигуры удобны тем, что за ними нет родни, способной ответить.
Летописный слой
Два известия Повести временных лет дают механизм в чистом виде, и оба привязаны к голоду.
Под 1024 годом — Суздальская земля. В недород поднимаются волхвы и начинают бить «старую чадь», говоря, что те держат гобино. Расправу останавливает Ярослав: волхвов он частью казнил, частью разослал, а людям объяснил случившееся по-церковному — Бог наводит бедствие за грехи. Голод пережили тем, что пошли по Волге за хлебом.
Под 1071 годом — Ростовская земля и Белоозеро. Двое волхвов идут по погостам, называют «лучших жён» — тех, у кого достаток, — режут им за плечом и вынимают оттуда, по слову летописи, жито, рыбу, белку: то самое перенятое обилие. Убитых много; число в списках передают неодинаково, и опираться на цифру не стоит. Волхвов берёт Ян Вышатич, собиравший дань, и отдаёт родичам убитых, и тех вешают на дубе.
Важно, что в обоих случаях убивают женщин из зажиточных дворов, а вожаками расправы выступают волхвы. Летопись описывает не гонение на колдунов, а гонение, устроенное колдунами. Подробнее эти эпизоды разобраны в статье о восстаниях волхвов XI века.
Церковь против этой логики
Прямо по самому рассуждению ударил Серапион Владимирский, проповедовавший в разорённой земле XIII века. В его словах есть вопрос, который стоит запомнить: из каких книг и от каких писаний слышали вы, что от волхвования бывает голод на земле. Там же он обличает испытание водой — обычай бросать заподозренную в реку и считать виноватой ту, которая не тонет. В русском праве такого способа доказывания не было; он бытовал как народная процедура, и проповедник говорит о нём как о живой и распространённой.
Позиция эта осталась в меньшинстве, но показывает главное: связка «голод — колдун» была народной, а не церковной. Церковь объясняла бедствие грехом всей земли; община искала соседа.
Мор, пожар, падёж: то же рассуждение
Механизм переносится на любое общее бедствие.
- Новгородское известие 1227 года: на Ярославовом дворе сожгли четверых волхвов, обвинённых в потворах. Год тяжёлый, и связь с бедствием напрашивается, хотя летопись прямо её не проговаривает.
- Псковское известие начала XV века: во время мора сожгли группу «вещих жёнок». Число обычно называют двенадцать; деталь эта повторяется в литературе, но точность передачи проверить трудно.
- Московский пожар 1547 года: город выгорел, толпа приняла обвинение против Глинских — что бабка царя вынимала сердца, толкла и кропила по улицам, — и убила одного из них прямо в храме. Здесь виден полный переход механизма из деревни в политику.
- Холерные годы 1830-х: толпы били лекарей и чиновников, считая, что мор пускают через колодцы и порошки. Слово «колдун» заменено словом «отравитель», логика та же.
- Конец XIX века: в Тихвинском уезде Новгородской губернии крестьяне заперли в избе и сожгли женщину, которую считали порчельницей. Случай попал в печать именно потому, что был поздним и разбирался судом присяжных.
Чем ближе к нашему времени, тем чаще расправа внесудебна: власть колдовство преследовать перестаёт, община — нет.
Деревенская механика: залом, пережин, отбор спора
Практическая сторона того же представления описана этнографами подробно и по всей великорусской территории.
Залом — скрученный и заломленный на корню пучок колосьев, иногда с землёй, углём, скорлупой или волосом внутри. Ставится до жатвы, чаще в Петровки, ночью. Действует на поле и на хозяина: считается, что жать заломанную полосу нельзя, будет сохнуть рука, начнётся падёж, умрёт хозяин.
Пережин — ночной обход чужой полосы нагишом, со срезанием колосьев через определённое число шагов; собранное вносится в свой закром, и доля переходит. Записи расходятся, чем режут: где серпом, где ножом-складнем, где скатерть протаскивают по росе. Севернорусские и южнорусские варианты сильно различаются, и приписывать общий порядок одной губернии нельзя.
Отбор росы — тот же приём для трав и молока: по чужому лугу до восхода тянут холст, потом выжимают. Про отбор молока сказано в статьях о работе на скотину.
Порядок чёрной работы на перенос доли, как он складывается по записям:
- Время — ночь на убылой луне, до третьих петухов; поле берут чужое и то, где хлеб уже хорош.
- Из дома выходят не дверьми, а задами, молча, не отвечая на оклик.
- Распоясываются и снимают крест — условие всей чёрной работы и первый признак для тех, кто такую работу выслеживает.
- Обходят полосу против солнца, на каждом обороте берут прядь колосьев.
- Говорят текст.
- Взятое вносят в свой закром или в подполье, не показывая никому.
Текст под эту задачу:
Иду я не дверьми, не воротами — задворками, огородами, межою немереной, ночью безлунною.
Стоит поле чужое, полно, стоймя стоит, колос к колосу, зерно к зерну.
Не жну я хлеб, не беру я сноп — беру я спор да прибыль, беру полноту да тяготу, беру рост да наливу.
Как течёт вода с горы в долину и назад не поднимается, так течи чужому спору в мои закрома и назад не ворочаться.
Хозяину того поля — солома да мякина, пустой колос да сухая нива; мне — зерно тяжёлое, мера полная, гнёт на возу.
Отдаю за то первый сноп своей полосы огню, а слово своё кладу под межевой камень.
Что сказано — то стоит.
Что выдаёт работавшего и что делают в ответ
Признаки, по которым в деревне вычисляли перенявшего, устойчивы: полные закрома при общем недороде; хлеб, стоящий нетронутым, когда у всех полегло; человек, замеченный ночью на чужой меже или у гумна; корова, что доится не по корму.
Ответ — не разговор, а порядок действий.
- Залом не трогают рукой: вынимают осиновой рогулькой или кочергой, выносят на межу и палят на месте, огонь берут добытый трением.
- Полосу обходят по солнцу и опахивают; опахивание села вдовами и девками — отдельная процедура, применявшаяся и против падежа.
- Первый сноп с испорченной полосы в дом не вносят.
- Найденное на меже чужое — прядь, узел, кость — не берут в руки.
Цена работы на чужой хлеб названа в записях без смягчения. Перенятая доля не держится в роду: её отдают обратно бездетностью, падежом собственного скота или тяжёлой смертью — той самой, при которой поднимают половицу и разбирают конёк, чтобы человек отошёл. Об этом сказано в статьях о цене ремесла. Традиция считает такой счёт нормальным и обходного пути не знает.