Дело о колдовстве почти никогда не начиналось с обыска или с наблюдения власти. Оно начиналось с того, что один человек сказал про другого. Извет — единственная дверь, через которую ремесло попадало в бумагу, и потому весь корпус русских судебных материалов о колдовстве есть по существу корпус доносов, прошедших через застенок. Читать его как хронику ведовства нельзя; читать его как хронику людских счетов — можно и нужно.
Извет: единственная дверь
Извет — заявление о преступлении, поданное воеводе, губному старосте, приказному человеку, а в столице — в приказ. Изветчик обязан был назвать себя: подмётные письма без имени доказательством не признавались, и разыскивали в таком случае не оговорённого, а того, кто подбросил. Поэтому в делах почти всегда виден доноситель — имя, звание, а главное, его отношение к тому, на кого он донёс. Это самая ценная часть документа.
Особый разряд — «слово и дело государево». Крик этих слов означал, что речь идёт о государевой чести, здоровье или умысле против государя, и выдёргивал дело из местной подсудности в столичную: в XVII веке по разрядной линии, при Петре — в Преображенский приказ, позже — в Тайную канцелярию. Колдовство попадало сюда легко. Порча на государя, вынутый след знатного лица, наговорные коренья, принесённые ко двору, письмо с заговором «к властям на подход», найденное у служилого человека, — всё это автоматически становилось делом первой важности. Обычная деревенская склока, дойдя до этих слов, превращалась в розыск с пыткой. Кричать «слово и дело» мог кто угодно, включая колодника перед казнью, — и за крик, который потом не удавалось довести, били кнутом и ссылали. Отменили эту процедуру только в 1762 году, вместе с Тайной канцелярией.
Кто и по какому поводу
По отношениям между изветчиком и оговорённым дела разбираются на немногие группы, и группы эти повторяются от уезда к уезду.
- Двор на господина. Холоп, дворовый, приказчик. Обвинение в порче или в держании кореньев было почти единственным способом слабого достать сильного — и одновременно способом увести разговор от собственного побега или кражи.
- Соседи между собой. Падёж скота, пожар, внезапная смерть ребёнка требуют виновника. Виновником назначается тот, с кем межа, тяжба или давняя вражда.
- Женщины друг на друга. Ссора из-за жениха, из-за наследства, из-за места на посиделках. Здесь чаще всего фигурируют коренья, наговорная соль, испорченная на свадьбе невеста.
- Свои по ремеслу. Знающий на знающего, из-за заказчиков или из-за старой обиды. Такой извет опаснее прочих: доноситель знает, что искать и как это называется.
- Оговорённый на себя и на других. Человек, взятый по чужому извету, называет сообщников, чтобы прекратить пытку. Так одно дело разрастается в цепочку.
Что делали с изветчиком
Донос не был бесплатным, и это объясняет, почему дел о колдовстве в Московской Руси заметно меньше, чем можно ожидать от общества, всерьёз верившего в порчу. Порядок был примерно такой.
- Извет записывали, изветчика брали под стражу — вместе с оговорённым, а не вместо него.
- Обоих ставили на очную ставку и расспрашивали сперва без пытки.
- Проводили повальный обыск — опрос окольных людей: каков оговорённый человек, чем промышляет, не слыл ли ведуном.
- Если оговорённый запирался, а извет не подтверждался ни вещами (коренья, узел с землёй, тетрадь, письмо), ни свидетелями, пытали обоих.
- Не доказавший — «не доведший» — извет отвечал сам: наказание, грозившее оговорённому, ложилось на доносителя.
Донести означало войти в застенок вместе с тем, на кого доносишь. Отсюда деревенская осторожность: на колдуна ворчали десятилетиями, но в приказ шли редко и только тогда, когда терять было уже нечего.
Оговор с пытки и почему его нельзя читать как обряд
Отдельно стоит показание, данное под пыткой с называнием других людей. Само по себе доказательством оно не считалось: оговорённого брали, ставили с оговорщиком лицом к лицу и пытали тоже. Практически же именно такие показания и раздували дела.
Читая пыточные речи, держи в голове три вещи.
- Пытка задаёт содержание. Спрашивают по готовому вопроснику: отрекался ли, кому душу отдал, с кем сходился, чем портил. Человек отвечает на вопрос, а не рассказывает свою практику. Отсюда в делах книжные и западные по происхождению мотивы — договор с распиской, слуги-бесы, полёты, — которых деревенские рассказы почти не знают. Как выглядит настоящая деревенская формула отречения, разобрано в статьях об отречении и договоре.
- Пытка задаёт объём. Признание, полученное с первого раза, надёжным не считалось: требовалось, чтобы человек с трёх пыток говорил одно. Показание поэтому от раза к разу разрастается и «уточняется» — не потому, что вспоминается, а потому, что подгоняется под уже записанное.
- Пытка задаёт имена. Называют тех, кого не жалко: пришлых, одиноких, старух без родни, соседей-врагов, нищих.
Как источник по обряду годится не это, а другое: росписи изъятых вещей, перечни кореньев, отобранные тетради и письма, показания свидетелей, данные вне застенка. Об этом подробнее — в статье о том, как устроены дела XVII века.
Практика: как ремесло держалось от извета
Традиция знала цену чужому слову и выработала против него правила. Они читаются и в самих делах, и в поведении деревенских знающих, описанном собирателями XIX века.
- Не работать при третьем. Заказчик один. Свидетель делает извет доказуемым, а недоказанный извет разваливался.
- Не брать плату деньгами при людях. Брали хлебом, холстом, вином, «за труд», без счёта при посторонних.
- Не держать написанного. Изъятая тетрадь — единственная улика, не зависящая от показаний. Тексты держали в памяти; почему рукописные своды всё-таки заводили, сказано в статьях о чёрной книге.
- Не называть себя знающим вслух. Формула отказа — «я не знаю, люди говорят» — держалась веками именно как правовая защита, а не как скромность.
- Замыкать уста. Работа на молчание противника и на неудачу его слова — старая и отдельная статья ремесла, и в делах она сама всплывает как обвинение.
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я не благословясь, пойду не перекрестясь, не дверьми — дымным волоком, не воротами — подворотнею, выйду не в чистое поле, а в тёмный лес, к сухому дереву без вершины и без корени.
Стоит у того дерева кузнец нечистый, куёт он не сошники, не лемеха — куёт он замок глухой да ключ немой.
Кузнец, кузнец, замкни рабу имярек губы и зубы, язык и гортань, дыхание и слово: чтобы не молвил он про меня ни доброго, ни худого — ни судье, ни писцу, ни соседу, ни попу на духу, ни жене на постели, ни хмельному в застолье, ни трезвому на миру.
Как у того сухого дерева нет ни листа, ни цвета, ни соку, ни росту, так бы у раба имярек не было ни слова, ни памяти, ни счёту на меня.
Ключ немой брошу в чёрную воду, замок глухой оставлю на суху дереву. Кто ту воду выпьет, кто то дерево срубит, тот моё слово переможет.
Слово моё крепко, крепче железа, тяжелее камня. Замкнуто.
Работают на убылой луне, в глухую пору, лучше у воды; берут кованый замок, запирают его над текстом, ключ уносят и топят, замок оставляют на сухом дереве или закапывают под порогом чужого двора. Возвращаться той же дорогой и оглядываться нельзя.
Признаки отклика и цена
Признак, что стало: доноситель тянет, откладывает, теряет слова при пересказе, на очной ставке путается в порядке событий, начинает говорить не о тебе, а о себе. Признак, что не стало: слово уже ушло дальше первого человека — тогда работать на уста поздно, работают на суд, а это другая статья ремесла, разобранная в текстах «от суда и власти».
Цена названа в записях прямо: замкнутое чужое слово возвращается собственной немотой — своей тяжбой, в которой тебя не станут слушать, своей просьбой, которую не услышат. Традиция считает это ровным обменом и способа уклониться не предлагает.