Способов «узнать ведьму» в русской деревне записано много, а доказательств в судебном смысле не было почти ни одного. Это два разных сита, и работали они по разной логике: деревня искала виновную в конкретной беде, следствие искало состав преступления. Понимать надо оба, потому что человек попадал сначала в первое, а уже потом во второе.
Сито первое: деревня ищет виновную
Деревенское распознавание запускается не подозрительностью, а бедой: пала корова, пропало молоко, слёг ребёнок, нашли в поле залом, случился падёж или неурожай. До этого момента та же женщина годами жила рядом и никого не занимала.
Логика поиска везде одинакова: ищут по связи, а не по признакам. Кто был последним в хлеву. Кто приходил занимать соли или огня накануне. Кто хвалил корову. Кто ссорился с хозяйкой. Кто оказался у ворот в неурочный час. Уже на этом этапе имя обычно названо, и все дальнейшие «испытания» служат не поиску, а подтверждению.
Отсюда особенность, которую видно и в этнографических записях, и в судебных материалах: список примет ведьмы бесконечен и внутренне противоречив, потому что он не инструмент поиска, а способ обосновать уже сделанный выбор. Сросшиеся брови, косой взгляд, отсутствие тени, бездетность, вдовство, чужеродность, знание трав, слишком хорошее хозяйство при малом труде, слишком дурное при большом — всё это годится задним числом и не годится заранее.
Приёмы, которыми «вызывали» виновную
Отдельная и по-настоящему рабочая группа приёмов устроена иначе. Здесь не проверяют человека, а заставляют его прийти. Логика та же, что во всей низовой практике: если между ведьмой и испорченным есть связь, то через испорченное можно дёрнуть за эту связь.
- Кипятят молоко с иглами, булавками, гвоздями. Считается, что виновной становится больно и она прибежит просить прекратить.
- Жгут цедилку — тряпку, через которую цедили испорченное молоко; иногда сперва бьют её палкой.
- Варят или жгут клок шерсти с больной коровы, обрезки копыт, послед.
- Бьют по молоку или по воде прутом наотмашь, называя вслух: «кто взял, тому и достанется».
Знак виновности во всех случаях один: человек приходит в дом и просит — взаймы, воды, огня, прощения, — или просто заходит без дела. Отсюда сквозной запрет: в такие дни никому ничего не давать и никого не пускать. Приём этот в деревенском счёте считался надёжным именно потому, что не требовал разглядывания примет: приход был поступком, а поступок все видели.
Календарные способы «увидеть»
Вторая группа привязана к церковному году и рассчитана на то, что в определённые дни ведьма видна.
- Пасхальная заутреня и Чистый четверг. Стоят в церкви с зажжённой свечой, приготовленной особым порядком, и смотрят: ведьма якобы стоит спиной к алтарю, либо с подойником на голове, либо со свиным рылом, либо не может дослушать службу и выходит раньше.
- Смотреть сквозь предмет. Сквозь хомут, сквозь борону, сквозь колесо, сквозь дыру от выпавшего сучка, сквозь венчальное кольцо. Приём общий для распознавания нечистого, не только ведьмы.
- Сесть у церковных дверей — на осиновый пень, на борону, на выворотень — и глядеть на выходящих.
- Осиновый кол, борона зубьями вверх, крапива у ворот в купальскую ночь. Здесь способ и оберег совпадают: ведьма либо не пройдёт, либо выдаст себя, застряв.
- Мак, рассыпанный у порога и по хлеву: считается, что виновная обязана собрать всё до зёрнышка и потому задержится до рассвета.
Все эти способы объединяет одно: исход толкует тот, кто испытывает. Ушла раньше со службы — виновата; осталась до конца — притворяется. Опровергнуть себя эти приёмы не позволяют, и это их устройство, а не изъян.
Насилие как «проверка»
Отдельно и без смягчений надо назвать группу приёмов, которая была не проверкой, а началом расправы.
Кровь. Устойчивое поверье: чтобы снять порчу, надо пустить виновной кровь — рассечь лоб, ударить наотмашь до крови, оцарапать, уколоть. Отсюда практика бить подозреваемую при встрече, и отсюда же оправдание побоев как лечения.
Раздевание и осмотр. Ищут «хвостик», лишний сосок, нечувствительное к уколу место. В России приём бытует куда слабее, чем на западе, но в южной и западной зоне встречается.
Волочение к воде. Испытание водой, которому посвящена отдельная статья рубрики; в русском варианте это почти всегда самосуд, а не судебная процедура.
Понуждение снять. Подозреваемую приводят к больному и требуют, чтобы сняла. Отказ или неудача считаются подтверждением.
Все четыре приёма выводят из сферы гадания в сферу расправы, и переход этот, судя по делам о самосудах, происходил за считанные дни.
Сито второе: следствие ищет состав
В московском розыске XVII века и в делах XVIII века набор доказательств совсем другой, и деревенские приметы в нём не значат ничего.
Слух и облихование. Дело часто начиналось с извета — доноса, в том числе по формуле «слово и дело государево». Дальше проводили повальный обыск: опрашивали жителей — знают ли такого-то за «лихого» человека. Ответ «ведаем за ним такое дело» сам по себе имел вес и мог решить исход.
Поличное. Главная улика: изъятые при обыске вещи. Коренья, сушёные травы, узлы, воск, соль, кости, зубы, волосы, песок с могилы, а особенно рукописные тетради заговоров и «письма». Владение таким письмом уже составляло преступление, а содержание определяло тяжесть: лечебное — одно, «на смерть» или «на умилостивление судей» — другое. Именно поэтому корпус, изданный по следственным материалам, содержит тексты, которых в этнографических собраниях нет.
Свидетельские показания и очные ставки. Опрашивали пострадавших, соседей, родню. Кликуши, выкликавшие имена во время припадков, служили отдельным и очень опасным источником обвинения: выкликнутое имя вело к аресту.
Признание. Считалось лучшим доказательством, и добывали его розыском. Здесь нужно говорить прямо: основная часть подробных признаний в этих делах — показания, данные под пыткой. Обычный набор — дыба со связанными за спиной руками, встряска, битьё кнутом, жжение огнём; пытку могли повторять. Оговорённые с пытки лица привлекались следом, и цепочка разрасталась. Всё, что читается в таких делах как связный рассказ о полётах, договоре и обрядах, воспроизводит прежде всего вопросы следователя, а не практику: человек под пыткой соглашался с тем, что ему предлагали. Достовернее всего в этих документах опись изъятого — она составлялась до допроса.
Чего в русском розыске не было. Систематического поиска «дьявольской печати», процедуры плавания как судебного испытания, дознания через уколы иглой. Разница с западноевропейским процессом здесь принципиальная: русское следствие работало обычными сыскными средствами и в рамках общего уголовного порядка, а не по особой демонологической процедуре. Оттого и картина обвиняемых другая: среди привлечённых по делам о колдовстве в Московской Руси мужчин было заметно больше, чем женщин, — соотношение, обратное западному. Об этом есть отдельная статья рубрики.
Что из этого следует
Вывод у обоих сит один. Ни деревенские приметы, ни судебные улики не отвечали на вопрос «ведьма ли она» — они отвечали на вопрос «согласны ли мы, что это она». Разница была в цене ошибки: деревенское сито заканчивалось битьём, поджогом избы или изгнанием со двора, судебное — кнутом, ссылкой, монастырским покаянием, а в тяжёлых случаях казнью.
Ровно поэтому в записях о самих знающих повторяется правило, которое они держали для себя: не показывать умения без нужды. Лечить — можно; хвалиться, угрожать вслух, обещать беду соседу — нельзя, потому что первая же павшая корова назовёт твоё имя.