Родительское слово в низовой традиции стоит особняком от всякого колдовства. Его не надо уметь, к нему не готовятся, за него не платят и его нельзя перекупить. Мать или отец действуют не как знающие, а как источник — тот, от кого ребёнок пришёл, тот и может отозвать данное. Отсюда и убеждение, повторяющееся повсеместно: сильнее родительского проклятия нет ничего, и снять его труднее любой наведённой порчи.
Откуда берётся сила
Логика простая и жёсткая. Ребёнок в народном счёте не отдельная единица, а продолжение родителя: тело от матери, доля от родителей, имя дано ими, благословение на всякое дело идёт от них. Раз даёт тот же, кто родил, — он же может и отнять, и отнятие не требует ни обряда, ни слов силы.
Отсюда несколько практических следствий, которые традиция знает твёрдо.
- Материнское слово тяжелее отцовского. Разделение объясняют телесной связью: носила, рожала, кормила. В большинстве записей именно материнское проклятие считается неотменимым.
- Действует и сказанное сгоряча. Условия «всерьёз» традиция не ставит: слово вылетело — пошло. Это отличает проклятие от заговора, где нужны намерение, место и время.
- Не требуется присутствие. Проклясть можно вслед, через порог, за глаза, за тысячу вёрст.
- Не имеет срока давности и переходит по роду. Формула «до седьмого колена» — не поэзия, а способ сказать, что отменять некому и некогда.
Есть и обратная сторона, которую в записях подчёркивают не меньше: родительское благословение такой же силы. Благословение, данное перед смертью, в традиции считается защитой на всю жизнь и передаётся детям и внукам. Проклятие и благословение — один инструмент, повёрнутый в две стороны.
Разряды по тяжести
Различают несколько случаев, и различие практическое: от него зависит, снимается ли слово вообще.
Сказанное в сердцах. Ссора, окрик, «чтоб тебе пусто было», «чтоб ты сгинул». Самое частое и самое лёгкое. Считается, что такое слово держится, пока держится обида; помирились и мать сказала «прощаю» — сошло. Именно этот разряд имеют в виду, когда велят не бранить детей на пороге, в дверях, на воде, в поле, в бане и на ночь глядя.
Отдача нечистому. Отдельный и самый опасный разряд, потому что называет получателя: «леший тебя возьми», «чтоб тебя черти унесли», «отдаю тебя водяному». Здесь слово не просто отнимает — оно переадресовывает ребёнка другому хозяину. Именно с этими формулами связаны рассказы о пропавших детях, которых «унесло», о том, что ушедший в лес не откликается и его водит, о том, что через год он выходит сам, но уже дичком и не помнит, где был. Обереги против этого простые и повсеместные: не звать нечистого при ребёнке вовсе, не поминать его после захода солнца, не поминать в лесу и у воды.
Проклятие в утробе или у колыбели. Считается тягчайшим. Такой ребёнок в народном представлении рождается «отданным», и его судьба заранее чужая. Отсюда обычаи, направленные на переигрывание: смена имени, обряд повторного «рождения» через окно или через хомут, подкидывание чужим людям с последующим выкупом. Приёмы эти те же, что и в переигрывании доли вообще; о перепекании и продаже ребёнка в окно есть отдельные статьи рубрики.
Полное проклятие с отречением. Родитель отрекается от ребёнка вслух, при людях, часто с жестом: не пускает через порог, поворачивается спиной, гасит свечу, выносит его вещи из дому. Слово тут закреплено делом, и по традиции отменяет его только сам сказавший, живым голосом, при тех же свидетелях.
Текст под эту задачу:
Не растила я тебя — вырастила чужому, не кормила я тебя — выкормила на сторону.
Отдаю тебя, сына моего имярек, кому возьмётся: лесу — так лесу, воде — так воде, дороге — так дороге, сырой земле — так сырой земле.
>
Отступаюсь от тебя молоком своим, что ты пил, руками своими, что тебя держали, чревом своим, что тебя носило.
Не будь тебе моего хлеба в рот, моей нитки на плечо, моего порога под ногу, моего слова в дорогу.
Ни дому тебе, ни доли, ни доброго часа, ни лёгкого пути, ни своего угла, ни доброго слова от людей.
Куда пойдёшь — там тебя не примут, что возьмёшь — то у тебя выпадет, кого полюбишь — тот от тебя отойдёт.
>
Иди от меня и не оглядывайся, а я тебе вслед не гляну и назад не позову.
Что сказано матерью — то земля слышала, что земля слышала — того не переслушать.
Не аминь тому слову — материно молоко тому слову.
Что делается с проклятым
Признаки, по которым в деревне отличали проклятого от порченого, перечисляют довольно единообразно.
- Не идёт дело. Не держится работа, не заводятся деньги, всё начатое рассыпается на середине. В отличие от порчи, бьющей по здоровью, родительское слово бьёт прежде всего по доле.
- Не держится дом и семья. Не женится, не выходит замуж, разлад, дети не живут.
- Отталкивают люди. Устойчивый мотив: проклятого «не любят ни за что», без причины.
- Тянет из дому. Бродяжничество, уход, невозможность усидеть на месте.
- Тяжёлая смерть. Проклятый, по общему поверью, умирает трудно и долго, а земля его не принимает — отсюда рассказы о том, что могила проваливается, гроб выходит, покойник ходит. В крайнем разряде проклятый попадает в заложные покойники — те, кого не хоронили на общем погосте.
Отдельный сюжет — проклятые дети и «отданные»: живущие в лесу, у водяного, у лешего, невидимые для других, показывающиеся только своим. Их, по рассказам, можно вернуть: назвать по имени, набросить на них крест или пояс, схватить и не выпускать, что бы ни мерещилось. Вернувшийся молчит, дичится и говорить о том, где был, не может.
Как удерживают и как отменяют
Порядок отмены в традиции короткий и почти без вариантов.
- Снимает тот, кто наложил. Никакой знающий не сильнее матери. Отговор чужого человека даёт послабление, но не отмену.
- Отменяют вслух и полностью. Не «ладно, забыли», а прямым словом: снимаю, прощаю, беру назад, благословляю. Желательно теми же словами, какими проклинали, только наоборот, и при тех же свидетелях.
- Закрепляют делом. Впускают через порог, сажают за стол, дают хлеб из своих рук, надевают крест, накрывают своим платком, благословляют иконой. Дело здесь весит столько же, сколько слово.
- Если родитель умер — идут на могилу. Просят прощения вслух, оставляют поминальное, зовут по имени, кланяются в землю. Ходят трижды: три дня, три недели или три раза в родительские субботы — счёт разнится по местам. Считается, что мёртвый родитель отвечает во сне; сон, в котором он берёт хлеб, обнимает или ведёт домой, читают как снятие.
- Если родитель отказывается снять — остаются частичные меры: отчитывание, смена имени, отмаливание за проклятого другими родичами, переигрывание доли обрядами повторного рождения. Все они ослабляют, но не отменяют.
Отдельно традиция оговаривает то, что чаще всего пропускают: проклятие можно принять на себя обратно. Мать, снявшая слово, в ряде записей отдаёт за это своим здоровьем или своим сроком, и знающие об этом предупреждали прямо. Это не наказание и не мораль, а тот же обменный счёт, что во всей низовой практике: сказанное словом отменяется словом, но взятое обратно приходится куда-то деть.
Что до общего порядка снятия проклятий — деревенского, обрядового, с отчиткой и отпуском, — он разобран в отдельной статье рубрики; там же о том, чем проклятие отличается от наведённой порчи и почему их лечат по-разному.