Заговор на оружие и заговор «от суда и власти» стоят в собраниях рядом не по случайности. Оба защитные по заявленной цели, оба построены на подавлении чужой воли, и оба следствие относило к чёрным. Это самый показательный случай, когда народная и судебная классификации расходятся полностью.
Один приём, две вывески
Воинский заговор заявляет: пуля не берёт, сабля не сечёт, стрела не долетает. Заговор «от суда» заявляет: судья не гневается, начальник не видит вины, доносчик молчит. С точки зрения носителя это обереги: человек защищает свою шкуру.
С точки зрения устройства текста оба делают одно — отнимают действие у другого человека. У стрелка отнимают меткость, у клинка — остроту, у судьи — память, зрение и речь, у свидетеля — язык. Формально это то же самое замыкание уст и связывание рук, что в порче на разлад или в тексте на бессилие. Разница только в том, кого назвали жертвой и кто рассказывает историю.
Отсюда и пограничность жанра. В деревне такие тексты держали за нужные и почтенные, солдатская мать вшивала сыну «от пули» без всякого смущения. В следственном производстве тот же лист бумаги за пазухой становился уликой чародейства, а если человек шёл с ним к судье — уликой умысла на «отвод» правосудия.
Устройство текста на оружие
Основной корпус здесь не изобретён на пустом месте: воинские обереги примыкают к «молитвам-оберегам» книжного происхождения, известным по рукописной традиции под именем «Сон Богородицы», «Сказание о двенадцати пятницах», а также к спискам с апокрифическими молитвами от ран и от нечаянной смерти. Часть текстов внешне благочестива до неотличимости от молитвы; часть — откровенно заговорная.
Приёмы, повторяющиеся в записях:
- Каменная рубашка. Тело одевают словом в железо, камень, медь: «облакаюсь тучей, подпоясываюсь зарёй, покрываюсь камнем». Образ восходит к общему для жанра приёму защитной оболочки.
- Перечисление оружия. Идут по списку: пищаль, ружьё, пуля свинцовая, пуля медная, стрела, сабля, копьё, нож, топор, кулак, дубина. Смысл перечня — не оставить непокрытой ни одной статьи, чтобы вред не прошёл в незаткнутую щель.
- Порча самого оружия. Отдельная линия: не защитить себя, а испортить чужой ствол. Порох мокнет, кремень не даёт искры, пуля идёт вбок, ствол разрывает. Тут даже вывеска не спасает — это прямая вредоносная работа.
- Замок на руку стрелка. Через оцепенение и слепоту: «руки твои отсохни, глаза твои застелись».
- Именование по крестильному имени своего и чужого, потому что без имени формула держится плохо.
Материальная сторона тоже устойчива: текст носили при себе списанным на бумаге, зашитым в пояс, в ладанку, в шапку, в подкладку; иногда его читали над пулей или над самим ружьём, иногда — над водой, которой умывались перед боем.
«От суда и власти»
Этот разряд у служилых, приказных и торговых был ходовым, и записи это подтверждают: тетради заговоров чаще всего изымали не у деревенских бабок, а у грамотных людей — писарей, подьячих, отставных солдат, дворовых, отходников. Тексты «на подход» шли в них наравне с лечебными.
Что они делают:
- Замыкают уста. Судье, истцу, свидетелю, доносчику. Основной образ — замок и ключ, реже — зашитый рот, немой камень, рыба.
- Отводят глаза. Чтобы вина не была увидена, бумага не найдена, человек не узнан.
- Смягчают сердце. Через уподобление: как мать к дитяти, как воск от огня, как масло растопится.
- Ставят говорящего выше. «Я иду — предо мною солнце, за мною месяц», а собеседник оказывается ниже, меньше, покорнее.
Пункты 1 и 2 — чистое отнятие; пункты 3 и 4 — присушка, только направленная не на любовь, а на благорасположение начальства. Механика присушки и механика подхода к власти в русских записях действительно одна и та же, и это важнее любых рассуждений о «белом» и «чёрном».
Формула держит все обязательные части заговора:
Встану я рано, умоюсь не росой — водой стоячей, утрусь не платом — полой левой, выйду не воротами, а перелазом, и пойду не дорогой, а стороной.
>
Иду я к дому судейскому, к крыльцу приказному, к столу писаному, где сидят люди сильные, глядят глазами острыми, держат речи тяжёлые.
>
Замыкаю я им уста замком крепким, ключом железным: как замок замкнут — так и рот замкнут, как ключ в воде — так и слово на дне.
Судье моему очи застелю пеленой, память отниму, слух заложу; истцу язык укорочу, свидетелю дыхание перехвачу, доносчику руку остановлю.
Кто на меня слово держит — тот его при себе оставь; кто на меня бумагу пишет — у того перо высохни.
>
А я перед ними стою бел, как снег, тих, как вода, мал, как соринка, — глядят и не видят, слушают и не слышат, ищут и не находят.
>
Ключ в чёрную воду, замок в сырую землю, слово моё в кости мои.
Не аминь тому слову — железо тому слову.
Почему власть считала это чёрным
Контур здесь надёжный, детали в изданиях расходятся, и лучше держаться контура.
В московском сыске XVII века найденные при обыске тетради и «письма» шли в дело как поличное — вещественная улика колдовства. Само по себе владение заговорным текстом уже было составом; содержание определяло тяжесть. Тексты «на умилостивление судей» отягчали дело особо, потому что задевали не частного человека, а государев суд.
При Петре появляется прямая норма в военном законодательстве. В Артикуле воинском 1715 года первые артикулы, посвящённые «страху Божию», перечисляют среди караемого идолопоклонство, чернокнижие и чародейство — и отдельно назван «ружья заговоритель», то есть человек, заговаривающий оружие. Наказание по этим статьям варьировалось от шпицрутенов и тюрьмы до сожжения, если чародейством причинён вред или заключён договор с нечистым. Точные формулировки и нумерация в разных изданиях приводятся по-разному, но сам факт, что заговаривание ружья названо в военном уголовном законе прямым текстом, устойчив и показателен: практика была настолько распространена в войсках, что её понадобилось запрещать отдельной строкой.
Позднее, в делах XVIII века, воинские и «подходные» тексты проходят уже по ведомству духовному и светскому одновременно, и чаще заканчиваются не казнью, а церковным покаянием, битьём и ссылкой. Тяжесть приговора зависела не от текста, а от того, доказан ли вред конкретному человеку.
Отдельно нужно сказать о том, как эти сведения добыты. Значительная часть подробностей — где взял тетрадь, у кого списал, кому давал читать — известна из показаний, данных под пыткой. Дыба, встряска, кнут и огонь были обычной частью розыска, и признания в таких делах воспроизводят не столько практику, сколько вопросы следователя. Список изъятых вещей достовернее списка признаний.
Кто это носил и чем ограничен жанр
Носитель этих текстов — не деревенский колдун, а человек службы: стрелец, солдат, казак, охотник, приказный, ямщик, торговый. Отсюда грамотность корпуса, книжные обороты, соседство с апокрифическими молитвами и хорошая сохранность в рукописных тетрадях.
Границы жанра традиция понимает трезво. Оберег на оружие считается работающим на срок и на случай: на один поход, на один бой, на одну явку в суд. Его обновляют. Он не отменяет ни раны, ни приговора, а сдвигает вероятность, и записи прямо оговаривают условия, при которых слово спадает: если человек первым поднял оружие без нужды, если снял крест не по делу, если поел или выпил у того, против кого работал, если проговорился о заговоре. Порча чужого оружия отдельно оговорена как работа с отдачей: испорченный ствол «ищет хозяина», и рвёт его чаще не у того, кому предназначался. Эта же логика возврата подробнее разобрана в статьях о заломах и о проклятии.