Разделы «заговоры на смерть» в популярных изданиях последних десятилетий переполнены, а в старых собраниях таких текстов до обидного мало. Это не цензура издателей и не утрата: русская низовая традиция почти не знает прямой формулы «умри», зато знает десяток формул, которые ведут к тому же результату другим путём. Разбираться надо с этим устройством, а не с ярлыком на разделе.
Почему прямых текстов мало
Первая причина техническая. Заговорная речь работает через образец: называют что-то, чей порядок известен и неизменен, и переводят этот порядок на человека. Ветер дует, заря занимается, покойник лежит, трава сохнет, железо не гнётся. Смерть образцом быть не может — она не процесс, а точка. Поэтому традиция берёт не саму смерть, а её признаки: сухость, неподвижность, немоту, холод, бессонницу, отвращение к еде. Формула получается длиннее, но работает по правилам жанра.
Вторая причина — бытовая. Тексты записывали в основном от знахарей, и знахарь, который держится за место в деревне, вредоносную часть своего репертуара собирателю не показывал. Собиратели XIX века сами отмечали, что до «отнимающих» слов допускают неохотно и с оговорками.
Третья причина — юридическая, и она объясняет, где прямые тексты всё-таки есть. В московском сыске обвинение в наведении смерти было тяжелейшим, и слова, признанные смертоносными, попадали в дело как улика вместе с изъятыми тетрадями и кореньями. Именно поэтому корпус, изданный по следственным материалам, выглядит куда чернее любого этнографического сборника: там записывали ровно то, что скрывалось от собирателя.
Что действительно есть в записях
Перечень устойчивых жанров, которыми в традиции достигают смерти, выглядит так.
- Сухота и сухотка. Человек «сохнет»: теряет вес, силы, аппетит, спит и не высыпается. Тексты строятся на образце сохнущей травы, щепы, сохнущего дерева на корню.
- Тоска и присушка навыворот. Тот же механизм, что в любовной присушке, но без адресата: тоску напускают в никуда, и человек изводится сам.
- Кровь и «остановка». Формулы на запирание крови, изначально лечебные, разворачиваются на запирание жизни: «замкнуть» дыхание, ход, речь.
- Уподобление покойнику. Самый прямой ход, разобранный в статье о наведении через покойника.
- Отдача на сторону — относ, залом, подклад. Текст здесь короткий, вся работа лежит на предмете. Об этом есть отдельные статьи рубрики.
- Отпевание живого и поминание за упокой. Формально не заговор вовсе, а вывернутый церковный обряд.
Прямые формулы вида «чтобы имярек не жил на белом свете» тоже встречаются, но, как правило, не сами по себе, а как закрепка в конце длинного перечисления или как приписка на полях рукописной тетради. Отдельным самостоятельным жанром «текст на смерть» не был.
Устройство рабочей формулы
Разбор строится на тех же частях, что и любой заговор, только каждая часть вывернута.
Зачин. Обычный зачин с благословением заменяется отрицательным: выходят не благословясь, не дверьми и не воротами. Маркеры чёрного текста разобраны в отдельной статье, и в текстах этого разряда они присутствуют почти всегда.
Движение. Идут не в чистое поле, а в нечистое, не на восток, а на запад или «к тёмной стороне», не к морю-океану с камнем Алатырем, а к чёрной воде, к сухому лесу, к пустому месту, где ничего не растёт.
Адресат. Здесь у чёрного текста своё: вместо святых и заступников называют мёртвых, стихии в их отнимающем виде (сухой ветер, чёрная вода, сырая земля), безымянных работников, реже — прямо нечистого. Часто адресата нет вовсе, и слово идёт «в никуда»: сила берётся из самого перечисления.
Основная часть. Перечисление отнимаемого. Это стержень текста и его настоящая длина: перечисляют по частям тела, по действиям, по времени суток, по временам года, по родне. Чем полнее перечень, тем плотнее формула.
Отсылка. Указывают, куда девать снятое: в чёрную воду, под гнилую колоду, на сухое дерево, за реку, в мёртвый лес.
Закрепка. У чёрных текстов она без «аминь» — вместо него замок, ключ, брошенный в воду, гвоздь, земля. Иногда закрепка прямо оговаривает необратимость: воды не выпить, гвоздя не вынуть, слова не отговорить.
Текст под эту задачу:
Встану не благословясь, выйду не перекрестясь, не дверьми — не воротами, а дымным окном да подпольным лазом.
Пойду не на восток — на закат, не в чистое поле — в поле нечистое, где земля не родит, где трава не растёт, где вода не течёт, где дерево стоит сухо, а стоит одиноко.
>
Сухой ветер, чёрная вода, сырая земля, гнилая колода — идите со мною на раба имярек.
>
Отнимите у него сон ночной и покой дневной, хлеб изо рта и воду из горла, силу из рук и ход из ног, кровь из жил и дух из груди, слово с языка и свет из глаз.
Ни зимой ему не согреться, ни летом не остудиться, ни утром не встать, ни вечером не улечься, ни в дому не усидеть, ни в поле не сработать, ни с женою не улежаться, ни с людьми не сговориться.
Как то дерево сухое стоит без листа, без соку, без корня, без тени, — так бы и рабу имярек стоять без сна, без хлеба, без силы, без роду.
>
Что снято — под гнилую колоду, что взято — в чёрную воду, что сказано — то сделано.
Замок в землю, ключ в воду; воды не вычерпать, замка не сломать, слова моего не отговорить.
Не аминь тому слову — сухота тому слову.
Где проходит граница
Практический вопрос, на который традиция отвечает внятно: чем «на смерть» отличается от «на сухоту» или «на порчу». Отличие не в силе и не в словах, а в трёх вещах.
- Полнота перечня. Порча отнимает что-то одно: сон, удачу, молоко у коровы, лад в дому. Смертный текст отнимает всё подряд и перечисляет до конца, не оставляя ни одной статьи.
- Отсутствие условия. В обычных вредоносных текстах почти всегда есть скрытое условие: пока не покается, пока не вернёт, пока не отдаст. В смертном условия нет, и потому отговорить его тем же путём нельзя.
- Отсутствие обратного хода в самом тексте. Знающий, ставя порчу, обыкновенно держит при себе «отпуск» — свою же формулу снятия. Смертный текст ставится без отпуска, и это осознанный шаг: снять его сможет только другой, и не всегда.
Признаки и цена
Отклик читают по человеку: пропадает аппетит, начинается бессонница с ранними пробуждениями, темнеет лицо, сохнут губы, наваливается тоска без причины, снятся вода, дорога и покойная родня, зовущая с собой. В деревенском счёте на этот случай смотрели ещё и на дом: перестаёт нестись птица, пропадает молоко, глохнет скотина, ссорятся домашние без повода.
Срыв работы виден на самом работнике. Устойчивые признаки: сбился в тексте и не смог довести перечисление до конца; в ту же ночь приснился собственный дом пустым; наутро что-то в доме треснуло, разбилось или само упало. При таком знаке традиция велит остановиться совсем, а не переносить работу.
Цена называется прямо. Считается, что смертный текст берёт срок у того, кто его сказал: год за год, ребёнок за ребёнка, здоровье за здоровье. Знающие, у которых спрашивали, отвечали одинаково — «на смерть говорят один раз в жизни и только за своё». Отсюда и обычай, отмеченный в разных местах: старик, за которым числилась такая работа, умирал тяжело и долго, и смерть колдуна с её отдельным обрядом передачи прямо связывалась с тем, что за ним «стоят слова». Об этом есть отдельная статья рубрики.
Обратный ход возможен и делается не отговором, а разбором связи: находят и уничтожают предмет, перекрывают адрес именем и крещением заново, отчитывают на трёх зорях, отводят на сторону. Порядок снятия разобран в статьях о проклятии и о том, как его снимают.