Около 359 года в палестинском городе Скифополе работал следственный трибунал. Людей везли со всего Востока, пытали и казнили. Империя искала заговор против императора Констанция II.
Улика была бумажная. Клочки папируса с вопросами, оставленные в одном египетском храме в Верхнем Египте, — их собрали и отправили ко двору. Вопросы были такие: сколько проживёт император, кто будет следующим, что со мной будет. Обычные вопросы, которые люди задают оракулам. За них умирали.
Об этом рассказывает Аммиан Марцеллин — офицер, историк, современник, человек, знавший, как выглядит следствие изнутри (книга XIX, глава 12). И он называет храм: Абидос в Фиваиде. И называет бога, к которому шли: Бес.
Остановись на секунду. Империя, которая правит Средиземноморьем, ведёт политический процесс из-за записок, оставленных на полу храма. А на другом конце этой цепочки — кто? Гений места, древний оракул, жрец в маске?
Нет. Карлик. Кривоногий, пузатый, бородатый, с высунутым языком, в львиной шкуре, часто с бубном. Существо, которое тысячу лет вырезали на ножках кроватей и на подголовниках — чтобы не приснилось плохое. Домашний оберег. Штука из спальни.
Вот вокруг чего эта статья. Как амулет над колыбелью дорос до оракула имперского масштаба — и почему на вопрос, заданный в темноте, отвечает именно уродец.
Мемнонион: храм, который переделали в спальню
Абидос — древнейший священный центр Египта, место Осириса, точка, куда с Древнего царства свозили стелы, чтобы «быть при боге». В XIII веке до н. э. Сети I строит там свой храм — один из красивейших в Египте, с рельефами такой чистоты, что их до сих пор фотографируют для обложек. Рядом — Осирейон: подземное сооружение из циклопических гранитных блоков, окружённое водой, символическая могила Осириса.
Проходит тысяча с лишним лет.
Греки и римляне называют храм Сети Мемнонионом — по недоразумению, приняв его за памятник гомеровскому Мемнону. И к этому времени храм работает уже не так, как задумывал Сети. Это больше не дом Осириса, обслуживаемый штатом жрецов. Это место, куда приезжают за ответом.
Как мы это знаем? По стенам.
Стены Мемнониона исписаны. Сотни граффити — греческих, демотических, латинских, — оставленных посетителями римского времени. Их собрали и издали Поль Пердризе и Гюстав Лефевр в 1919 году: «Les graffites grecs du Memnonion d'Abydos». Больше шестисот греческих надписей.
И вот что в них.
Не богословие. Не гимны. Отметки о посещении. «Я пришёл». «Я вопросил». Имя, иногда профессия, иногда дата. Проскинемы — формулы поклонения, оставленные за себя и за родню: пришёл и поклонился за такого-то. Кто-то приписывает, что бог ответил. Кто-то просто расписывается на стене храма, как расписываются на стене любой достопримечательности во все времена.
Это, если честно, отрезвляющее чтение. Величайший оракул поздней античности изнутри выглядит как книга посетителей.
И география подходит. У Сети I задние залы — тёмные, глухие, каменные. Осирейон — подземный, сырой, с водой. Место, специально построенное для того, чтобы изображать могилу. Тысячу лет спустя в этой могиле ложатся спать, чтобы получить ответ. Никто не строил Абидос как гостиницу для сновидцев. Он ею стал — потому что у него оказалась подходящая акустика темноты.
Что было написано на этих бумажках
Аммиан упоминает деталь, мимо которой легко проскочить: вопросы писали. На папирусе. И оставляли в храме.
Это не римская новинка и не греческий обычай. Это египетская процедура, которой к тому моменту было полторы тысячи лет.
Египетский оракул классической эпохи работал так. Бог выезжает из святилища в переносной барке на плечах жрецов. Проситель встаёт на пути. Вопрос задают в форме, на которую есть только два ответа. Барка идёт вперёд — да. Барка отшатывается назад — нет. В Дейр эль-Медине, деревне мастеров царских гробниц, так решали хозяйственные споры: чей осёл, кто украл инструмент, брать ли эту работу. Богом-судьёй там был обожествлённый Аменхотеп I.
А чтобы формулировка не поплыла, вопрос записывали. На черепке или клочке папируса. Иногда — сразу двумя записками: «Мне это делать?» и «Мне этого не делать?». Обе кладут перед богом. Одну он отдаёт назад. Таких парных билетиков — египетских, демотических, потом греческих — найдено немало, вплоть до римского времени.
Теперь посмотри, что это за конструкция.
Оракул не рассказывает будущее. Оракул выбирает из двух. Вся тяжесть — на просителе: он обязан сначала сам сформулировать вопрос так, чтобы на него можно было ответить да или нет. То есть проделать всю аналитическую работу до входа в храм.
Это не мракобесие. Это, если разобраться, довольно жёсткая дисциплина мышления. Попробуй сформулировать свою настоящую проблему в виде вопроса с ответом «да» или «нет». Большинство людей на этом ломается — потому что выясняется, что они не знают, чего хотят, и хотели бы, чтобы бог решил это за них.
Бог за тебя не решает. Бог подписывает одно из двух решений, которые ты принёс.
И вот эту машину унаследовал Абидос. Только вместо барки — темнота, вместо жрецов — сон, а вместо кивка — то, что тебе приснится.
Скифополь: цена вопроса
Вернёмся к трибуналу, потому что без него всё вышесказанное — археология.
По рассказу Аммиана, при Констанции II к оракулу в Абидосе продолжали ходить, невзирая на запреты, и записки — часть с самыми невинными просьбами, часть с вопросами о судьбе императора — попали в руки чиновников и были отправлены наверх. Дальше — розыск, аресты, свозили людей издалека, судили в Скифополе, пытали, казнили. Хватали и тех, кто спрашивал о ерунде: имя в списке было уликой само по себе. Оракул в итоге закрыли.
Задержись здесь.
Что именно испугало империю? Не колдовство. Империя IV века вполне спокойно жила с гаданиями любого рода. Испугало другое: есть точка, где частное лицо может задать вопрос о будущем власти — и получить ответ, минуя власть.
Оракул — это независимая инстанция. Не в политическом смысле, а в буквальном: источник суждения, который ты не контролируешь. Пока люди верят, что в тёмной комнате в Фиваиде сидит кто-то, знающий, сколько тебе осталось, ты — не единственный, кто определяет реальность. Для абсолютной власти это невыносимо, и совершенно неважно, работает оракул или нет.
Поэтому его и закрыли. Не потому, что он врал. На всякий случай — вдруг не врёт.
И вот тебе первая ставка, которая касается тебя лично. Любая практика, дающая тебе суждение из источника, который не контролирует тот, кто хочет тебя контролировать, — по определению политическая. Даже если ты спрашиваешь про здоровье матери. В Скифополе пытали и тех, кто спрашивал про здоровье матери.
Бес у тебя на ладони
Теперь смотри, что произошло дальше, — и это лучший поворот во всей истории.
Храм закрыли. А процедура никуда не делась. Она просто уменьшилась до размеров руки.
В греческих магических папирусах Египта есть обряд, известный как «Просьба о сонном оракуле Беса» — PGM VII, строки 222–249. Вторая версия того же обряда есть в PGM VIII. Тексты эти — египетского происхождения, написаны по-гречески, датируются примерно III–IV веками, то есть ровно тем временем, когда в Абидосе шли аресты.
Суть в следующем. Ты не едешь в храм. Ты рисуешь Беса на своей левой ладони — специальными чернилами, рецепт которых приводится в тексте и включает всякое неприятное: кровь птиц, мирру, киноварь, сажу, растительные соки. Пишешь формулу. Обматываешь руку чёрной тканью, посвящённой Исиде; остаток ткани — вокруг шеи. Ложишься спать. И — ключевое условие — не отвечаешь никому ни слова.
Всё. Никакого храма. Никакого жреца. Никакой очереди в Мемнонионе.
Ты понял, что здесь произошло? Государство закрывает оракул национального масштаба. И тут же выясняется, что оракул переносной. Что он помещается на левой ладони человека, у которого есть чернила, тряпка и умение молчать до утра. Институт можно закрыть. Процедуру — нет.
И обрати внимание на детали, потому что они не декоративные.
Левая рука. Не рабочая. Не та, которой пишешь и берёшь. Пассивная — принимающая.
Ладонь. Ты не вешаешь бога на стену. Ты кладёшь его туда, где он будет под твоей щекой, у самого лица, всю ночь. Изображение спит вместе с тобой.
Обмотать тканью. Изображение закрывают. Рисунок не для того, чтобы на него смотреть, — он для того, чтобы он там был. Работает не картинка, работает присутствие.
Молчать. Вот это главное. Тебе запрещено разговаривать после обряда. Не «желательно» — запрещено. Потому что канал открывают, и любая произнесённая фраза его закрывает: ты уже начал отвечать другому — значит, слушаешь не то.
Двухтысячелетний обряд, а инженерия такая, что хоть сейчас в методичку.
Бес-камеры: то, что все путают
Здесь надо остановиться и кое-что поправить, потому что интернет по этой теме врёт хором.
Про «Бес-камеры Абидоса» пишут много и уверенно: якобы при абидосском оракуле были особые комнаты с росписями, где спали просители. Так вот.
Бес-камеры — не в Абидосе. Их нашёл Уолтер Эмери в Северной Саккаре в конце 1960-х, при раскопках Некрополя священных животных. Это группа помещений птолемеевско-римского времени, где на стенах — крупные лепные фигуры: Бес и обнажённые женские фигуры. Комплекс так и прозвали: Bes chambers.
А что это было — никто не знает. Гипотезы гуляют от «место, связанное с культом плодородия и храмовой инкубацией» до «дом свиданий при некрополе». Материала мало, контекст нарушен, спор не закрыт по сей день.
Дальше произошло простое. Есть Бес-оракул — в Абидосе. Есть Бес-камеры — в Саккаре. Оба про Беса, оба римского времени, оба звучат таинственно. И их склеили — сначала в популярных книжках, потом в сети, и теперь это повторяется как факт: «в Бес-камерах Абидоса просители видели сны».
Такого места нет.
Я задерживаюсь на этом не из педантизма. Смотри, как устроена ошибка: два реальных объекта, между ними — правдоподобная связка, и на выходе получается третий объект, которого не существовало никогда. Ни одного вранья по частям. Вся ложь — в шве.
Так собрано девять десятых того, что ты читаешь по традиции. Не выдуманные факты — выдуманные швы. И проверять надо именно швы: не «правда ли, что Бес был оракулом» (правда), не «правда ли, что есть Бес-камеры» (правда), а «точно ли это одно и то же место».
Почему отвечает именно карлик
Теперь трезво разберём главный вопрос. Почему в тёмной комнате отвечает не Осирис, не Тот, не Исида — а безобразный коротышка с бубном?
Первое: он единственный, кто на тебя смотрит.
Египетское искусство почти целиком профильное. Голова вбок, глаз анфас, плечи развёрнуты, ноги вбок. Так изображают всех — царей, богов, покойников. Фигура на стене всегда занята своим делом и мимо тебя.
Бес — исключение. Беса рисуют лицом. Он смотрит из плоскости прямо на зрителя. В системе, где все в профиль, фронтальность — не стилистика, а функция: это лицо, которое видит тебя. Взгляд в упор — вот его рабочий инструмент.
Хочешь, чтобы ночью кто-то смотрел в комнату? Позови того, у кого в должностной инструкции написано «смотреть в упор».
Второе: он уже там.
Бес — не храмовый бог. Он почти не бывает в государственном культе. Его место — дом: ножки кроватей, подголовники, зеркала, косметические сосуды, амулеты на шее у беременных, изображения на «магических жезлах» из бивня, которыми обводили круг вокруг роженицы. Он бог спальни, родов, сна и ночи.
Поэтому вопрос «почему сонный оракул — Бес» вообще неправильно поставлен. Куда логичнее спросить: а кто ещё? Ты ложишься спать, ты хочешь ответа во сне. Ты обращаешься к тому, кто на этой кровати вырезан уже тысячу лет. Не к тому, кто далеко и велик, а к тому, кто и так в комнате.
Третье: уродство — это броня, а не изъян.
Оскал, высунутый язык, ножи, гривастая голова, кривые ноги. Мы читаем это как «страшилище». Египтянин читал иначе: это лицо, которым пугают то, что приходит ночью. Бес не красив, потому что красота — не его работа. Его работа — быть страшнее того, что лезет к ребёнку.
И вот отсюда — то самое, ради чего стоит про него думать. Бес — единственный, кого не жалко поставить у двери в темноту. Ему там хорошо. Он в этой темноте живёт.
Четвёртое: карлик в Египте — не объект жалости.
Это надо сказать прямо, потому что современный читатель автоматически слышит в слове «уродец» унижение. В Египте — нет.
Вспомни Сенеба — сановника Древнего царства, чью семейную статую из Гизы знает всякий, кто был в Каирском музее: карлик сидит рядом с женой нормального роста, дети стоят там, где у обычной статуи были бы его ноги. Он — начальник ткачей, начальник дворцовых карликов, человек с должностями и женой из жреческого рода.
Вспомни письмо, которое Пепи II, мальчик на троне Шестой династии, отправил своему начальнику экспедиций Хархуфу, — Хархуф так им гордился, что вырубил его целиком на стене своей гробницы. Царь узнал, что Хархуф везёт с юга карлика-плясуна для божественных плясок, и пишет: вези его, глаз не спускай, ставь надёжных людей у его палатки, проверяй ночью десять раз, чтобы он не упал в воду по дороге. Ребёнок-фараон в тревоге за живое сокровище.
И вспомни «Поучение Аменемопе», которое прямо запрещает смеяться над карликом.
Складывается это в такую вещь: карлик в египетской оптике — не сломанный человек, а человек особого устройства. Он пляшет для бога. Его берегут. Он между: не ребёнок, но и не как все взрослые; свой — и другой одновременно. Существо на границе.
А кого ты позовёшь отвечать на границе между сном и явью, между живым и мёртвым? Того, кто на границе живёт.
Пятое, и самое интересное: у него нет мифа.
Вот это стоит осознать до конца. У Осириса есть история: смерть, расчленение, сборка, суд. У Исиды есть история. У Гора, у Сета, у Тота, у Хатхор. Египетский Нетеру — это, как правило, сюжет.
У Беса сюжета нет. Он не рождается, не умирает, не воскресает, ни с кем не судится, ни у кого не сын. Египтологи вообще спорят, один ли это персонаж, — и часто говорят осторожно: «образы типа Бес», потому что за этим лицом стоит целая группа фигур с разными именами.
Бог без мифа — это бог, целиком равный своей функции. Он не «означает». Он делает: стоит, смотрит, отгоняет, охраняет спящего.
И вот следствие, из-за которого он и стал оракулом. К богу с мифом ты приходишь внутрь его сюжета. Идёшь к Осирису — попадаешь в осирическую историю, и всё, что ты услышишь, будет про смерть и восстановление, потому что он про это.
К Бесу ты приходишь ни во что. Он пустой — в хорошем инженерном смысле. У него нет своей повестки, в которую тебя затянет. Он может ответить про что угодно: про здоровье, про деньги, про измену жены, про то, сколько проживёт император.
Именно поэтому вопросы задавали ему. Не потому, что он мудрее прочих. Потому что он ничем не занят, кроме тебя.
Второй слой: тот, кто уже в комнате
Соберём это по своей системе.
Ночью ты разобран. Иб — сердце, орган суждения — спит; Ба отходит, тело лежит, границы дневного контура ослаблены. Это и есть причина, по которой сон — рабочий канал: в нём меньше тебя. Ровно поэтому же в нём меньше защиты.
Египетская схема очень последовательна: если ты открываешь канал, ты обязан поставить у входа сторожа. Не после, а до. Не «на всякий случай», а как часть процедуры.
Бес — это сторож, совмещённый с диспетчером. Отсюда — вся конструкция обряда PGM. Ты не зовёшь Беса прийти. Ты его рисуешь на себе и заматываешь тканью. Ты не открываешь дверь, чтобы кто-то вошёл, — ты встраиваешь сторожа в контур и после этого ложишься. Он не отвечает на вопрос со стороны. Он находится внутри периметра, и ответ приходит уже отфильтрованным через того, кто там стоит.
И вот критерий, который стоит унести отсюда как рабочее правило.
Отвечать в темноте должен тот, кто там и так живёт. Не тот, кого ты вызвал. Позвать в свою ночь того, кого там раньше не было, — это открыть дверь, не глядя в глазок. А Бес всю египетскую историю стоял на ножке кровати. Он не гость. Он часть мебели — в самом уважительном смысле слова.
Исфет-версия того же самого выглядит так: человек хочет ответа, зовёт «кого-нибудь», кто-нибудь приходит. Отвечает. Иногда даже правильно — первые пару раз. И остаётся, потому что его никто не выставлял: он был приглашён. Дальше человек рассказывает, что у него открылся канал, а на деле у него открыт сокет наружу, и туда всю ночь стучится всё, что мимо идёт.
Между жреческой процедурой и этой историей разница не в силе. Разница в том, что в процедуре сначала сторож, потом вопрос. Всегда в этом порядке.
Практика
Прежде чем спрашивать
Про Скифополь я рассказал не для колорита. Ответ — вещь с последствиями, и от последствий не спасает то, что ты не поверил.
Не задавай вопрос, ответ на который не переживёшь. Классика Абидоса: «сколько проживёт император». Твоя личная версия — «любит ли она меня», «сколько мне осталось», «умрёт ли отец». Прежде чем спрашивать, ответь себе письменно: что я сделаю, если ответ будет «нет»? Если плана нет — вопрос не готов. Ты просишь не информацию, ты просишь разрешения не решать.
Не задавай вопрос, на который уже знаешь ответ. Половина обращений к оракулу — это попытка получить второе мнение против первого, которое не нравится. Оракул в таких случаях отвечает то, что ты хочешь. И правильно делает: он же ловит твой сигнал.
Сформулируй так, чтобы ответом было «да» или «нет». Это дисциплина Дейр эль-Медины, и она никуда не делась. «Что мне делать с работой» — не вопрос. «Уходить ли мне с работы до конца года» — вопрос. Если не получается сузить — значит, ты не понял свою проблему, и оракул тебе тут не поможет. Иди думай.
Протокол ночного вопроса
Это не реконструкция PGM VII буквально — кровь ворона доставать не надо. Это разбор его логики на шаги, которые работают.
- Сначала сторож. До всего. Тот, кого ты просишь стоять у входа, должен быть тем, с кем у тебя уже есть отношения, а не тем, чьё имя ты нашёл сегодня. Бес был на кровати тысячу лет до того, как у него начали спрашивать. Если у тебя такого нет — не открывай канал. Заведи сначала сторожа.
- Сделай носитель и закрой его. Рисунок, знак, предмет. И убери с глаз: под подушку, в ткань, в ладонь. Работает присутствие, а не любование. Если ты весь вечер смотришь на свой знак — ты не с ним работаешь, ты им любуешься.
- Задай вопрос вслух один раз. Один. Точной формулировкой, которую подготовил заранее. Не повторяй по кругу — повтор не усиливает, а стирает: превращает вопрос в бормотание.
- Замолчи. Это самое трудное и самое важное условие оригинала. После вопроса — ни слова ни с кем до утра. Телефон в другую комнату. Ты не аскезу изображаешь: любой диалог перебивает адресацию. Ты спросил у одного — и тут же начал разговаривать с другим. Кому теперь отвечать?
- Проснулся — пиши, не думая. Первое движение — рука к тетради, не к телефону. Записал всё, включая мусор. Толкование — потом, и не сегодня.
- Держи вопрос закрытым до ответа. Не обсуждай, что ты спросил, пока не получил. Открытый рот — открытый контур.
- Закрой сессию. Получил ответ или не получил — скажи вслух, что вопрос снят. Иначе он висит, и всё, что тебе будет сниться следующие три недели, ты будешь читать как продолжение. А это не продолжение. Это просто сны.
Типичные ошибки
- Спросить и не заметить ответа. Самый частый исход, и он не мистический. Ответ приходит скучным, бытовым, невнятным — не так, как ты нафантазировал. Ты его отбраковываешь как «просто сон» и ждёшь настоящего. Настоящий уже был.
- Спрашивать сериями. Три вопроса за неделю дают четыре ответа, и все противоречат друг другу. Один вопрос — и месяц тишины. Оракул — не поисковая строка.
- Ждать слов. Аполлонии всех веков записывали двери, стены и лица, а не готовые фразы. Ответ в этом канале почти никогда не приходит текстом. Он приходит картинкой и состоянием, а слова придумываешь ты, наутро.
- Толковать самому в состоянии нужды. Если очень надо конкретный ответ — ты его получишь. Гарантированно. Из себя.
- Открывать без сторожа, потому что «в этот раз ничего страшного». Каждый раз, когда ты так делаешь, ты подтверждаешь право входить без стука. Сначала это ничего. Потом это привычка. Потом это уже не ты решаешь, кто входит.
- Считать, что отсутствие веры защищает. В Скифополе не спрашивали, верил ли ты. Тебя пытали за то, что твоё имя было на бумажке.
Вопросы к себе
- Кто у меня стоит на границе ночи? Назови. Если пауза больше секунды — там никого.
- Мой последний вопрос к чему бы то ни было — я хотел ответа или разрешения?
- Что я сделаю, если ответ будет «нет»? Если нет плана — зачем я спрашиваю?
- Что из того, во что я верю про традицию, я проверял по шву, а не по деталям?
Тот, кто остался в комнате
Мемнонион закрыли. Империя выиграла: оракула больше нет, стены с граффити стоят пустые, последний проситель ушёл шестнадцать веков назад.
А Бес не делся никуда. Он и раньше жил не в храме — храм был эпизодом его биографии, случайной командировкой длиной в три-четыре века. Его настоящее место работы — комната, где спят.
И это самое трезвое, что можно сказать про всю ночную дивинацию, — и про Абидос, и про PGM, и про то, что ты сегодня будешь делать перед сном.
Ты не приглашаешь в темноту никого нового. Темнота уже населена — теми, кого ты туда пускал годами: своими страхами, своими мёртвыми, своими привычками, тем, что смотрит с твоей ножки кровати. Вопрос не в том, кого позвать. Вопрос в том, кто там уже стоит и на чьей он стороне.
Египтяне ответили на это с прямотой, которой стоит поучиться: пусть стоит уродец. Кривоногий, страшный, с ножами, который смотрит в упор и никогда не отворачивается.
Красивых на эту должность не берут.