В 1890 году в ливерпульский порт пришёл груз из Египта. Девятнадцать тонн. Товар описали как удобрение, и в феврале следующего года его выставили на аукцион неподалёку от города. Покупатели ходили вдоль насыпи, брали в горсть, растирали пальцами. Цена ушла примерно по четыре фунта за тонну — дешевле костной муки.
Это были кошки. Мумифицированные кошки. По оценкам — около ста восьмидесяти тысяч особей, вынутых из одного древнего кладбища в Среднем Египте. Аукционист, по газетным отчётам того времени, за неимением молотка стучал по столу кошачьей головой.
Их размололи и высыпали на поля английских фермеров. Ячмень взошёл хорошо.
Останови здесь взгляд и подумай, что мы вообще смотрим. Сто восемьдесят тысяч кошек — с одного кладбища. По всему Египту их были миллионы. Каждая — подношение богине, у которой был самый весёлый праздник в стране: с вином, музыкой, лодками и такими танцами, что греки краснели. Богине радости.
И к этой богине радости за несколько веков отправили миллионы задушенных котят.
Как из этого собирается одна фигура — про это и статья.
Праздник, который Геродот не смог описать прилично
Начнём с приятного. Геродот, «История», книга вторая, около 440 года до н. э. Он был в Египте, он видел, и он честно пытается пересказать.
По его словам, на праздник в Бубастис съезжаются по реке на барках — мужчины и женщины вместе, толпами. Всю дорогу играют: женщины бьют в трещотки, мужчины дуют во флейты, остальные хлопают и поют. Когда барка проходит мимо очередного прибрежного города, её подводят к берегу — и вот тут Геродот начинает подбирать слова. Часть женщин продолжает греметь. Часть орут насмешки в адрес местных. Часть пляшут. А часть встают и задирают на себе одежду.
Он пишет об этом почти скороговоркой, как человек, который решил, что раз уж взялся — надо, но лучше побыстрее.
Дальше — в самом Бубастисе. Приносят жертвы, и, по его подсчёту, на празднике собирается до семисот тысяч человек, не считая детей. И — фраза, которую цитируют чаще всего: виноградного вина за этот праздник выпивается больше, чем за весь остальной год.
Семьсот тысяч — цифра, конечно, геродотовская, то есть «очень много». Он вообще любит круглые тысячи. Но направление верное, и вот почему это важно: это не был праздник для жрецов. Это была общенациональная попойка с музыкой, лодками, непристойными выкриками и задранными юбками, куда съезжалась половина Дельты. Никакого благоговения. Никакой скорби. Ор, вино, барабаны и вода.
Запомни это. Мы к этому вернёмся, когда дойдём до котят.
Пер-Бастет: столица кошек, которая стала карьером
Город назывался Пер-Бастет — «Дом Бастет». Греки услышали «Бубастис», и так он вошёл в европейские языки. Сегодня это Телль-Баста, окраина города Загазиг в восточной Дельте, и это одно из самых печальных мест в египетской археологии.
Геродот его описывал так: город подняли, насыпав землю, а храм остался внизу — и потому он виден отовсюду сверху, из любой точки. Ты идёшь по улице и смотришь вниз на святилище, окружённое двумя рукавами канала, между деревьями, из красного гранита. Он называет его самым приятным для взгляда храмом Египта — не самым большим, а самым приятным.
Эдуард Навилль копал там в 1887–1889 годах и нашёл именно то, что описано: гранитные блоки, следы каналов, залы. Только уже не храм, а его останки. Красный гранит — материал ценный, и Телль-Басту веками разбирали на стройку. Сейчас там поле блоков.
Зато нашлось другое: имена. Хеопс, Хефрен — то есть святилище стоит здесь с IV династии, с XXVI века до н. э. Пепи I из VI династии. Дальше — Аменемхет, Сенусерты. Дальше — Рамессиды. И потом — главное: XXII династия.
Около 945 года до н. э. власть в Египте берут вожди ливийского происхождения, осевшие в Дельте за поколения до того. Первый — Шешонк I (тот самый, что ходил походом на Иерусалим и оставил список покорённых городов на стене Карнака). Их резиденцией становится Бубастис.
И вот тут маленькая, но переворотная вещь. Кошачья богиня из провинциального города Дельты становится богиней правящей династии. Двести с лишним лет — с X по VIII век до н. э. — Бастет находится там же, где Амон был при Рамсесах: в центре государства.
Расцвет её культа — не «древняя египетская традиция вообще». Это очень конкретное окно: Третий переходный период и Поздний Египет, первое тысячелетие до н. э. Всё, что ты представляешь, когда слышишь «египетская кошка», — бронзовые статуэтки, серьги в кошачьих ушах, мумии, гробнички, — это последняя треть египетской истории. Позднее время. Почти греки на пороге.
А до этого была львица.
Она была львицей — и это не метафора
Имя Бастет встречается уже в Древнем царстве: на каменных сосудах эпохи IV династии, в солнечном храме Ниусерра, в Текстах Пирамид. То есть она старше пирамид Гизы или ровесница им. И три тысячи лет её жизни делятся на две очень неравные части.
Ранняя Бастет — львица. Не кошка. Хищник в человеческий рост, с эпитетами защитницы царя. Она стоит рядом с фараоном как боевая сила. Её отождествляют с Сехмет, с Тефнут, с Хатхор — со всеми лицами Ока Ра. Никакого уюта. Никакого мурлыканья.
Кошка приходит на её место постепенно, а окончательно закрепляется в первом тысячелетии — к тому самому бубастийскому расцвету. Египтологи говорят о «доместикации» богини, и слово точное: сначала одомашнили животное, потом одомашнили божество.
Кошка в Египте — не декоративное существо. Она пришла в дом, потому что в доме зерно, в зерне мыши, а за мышами по амбарам ходят змеи. Кошка убивает змею. И вот здесь смыкается всё: главный враг солнца — Апоп, змей, ежесуточно нападающий на ладью Ра. А в виньетках Книги Мёртвых (глава 17) кот с ножом рубит змея у подножия дерева ишед в Гелиополе — и текст прямо поясняет, что этот кот есть сам Ра.
Кошка, режущая змею у амбара, и кот, режущий Апопа у мирового дерева, — для египтянина это одно и то же событие в двух масштабах. Домашнее животное оказалось на переднем крае космологии, потому что делало ровно ту работу, которую делает солнце: каждую ночь останавливало Исфет у порога.
Кстати, об имени. Ты наверняка встречал форму «Баст» — так писали в XIX веке, и она до сих пор гуляет по эзотерическим текстам. Это ошибка чтения: правильно Бастет, вторая t — женское окончание. Мелочь, но она хорошо работает как маркер: если в тексте «Баст», текст, скорее всего, восходит к викторианским книжкам, а не к египетскому материалу. А само имя, вероятнее всего, связано со словом bȝs — сосуд для благовонного масла. «Та, что из сосуда с притиранием». Богиня умащения. Запаха. Того, что льют на голову на пиру.
Держи эту деталь. Она объяснит праздник лучше, чем все трещотки Геродота.
Разница между Сехмет и Бастет — в одном градусе
Об Оке Ра и мифе о Далёкой богине на сайте есть отдельно, здесь коротко и по делу.
Око — исполнительный контур Ра: то, чем солнце действует вовне. Око отделяется, уходит в южную пустыню и свирепствует само по себе. Его возвращают уговорами, не силой. По дороге домой оно остывает — и входит в Египет уже не львицей, а кошкой. Возвращение празднуют пивом, музыкой и танцем.
Египетская формулировка этой пары ходит по текстам почти как техническая: когда она в ярости — она Сехмет; когда умиротворена — она Бастет. Одна сущность. Два состояния.
Это переворачивает обычное представление. Мы привыкли: есть добрая богиня и есть злая. Так вот — нет.
Бастет — это не другая богиня. Это та же самая, только погашенная.
Мурлыканье и рычание — один аппарат в двух режимах. Кошка, спящая у тебя на коленях, — это не «противоположность льву». Это лев, у которого сейчас нет причины.
И вот отсюда виден весь смысл бубастийского праздника. Что делают на празднике? Пьют вино. Играют на трещотках. Танцуют. Кричат непристойности. Задирают юбки.
Открой миф о Далёкой богине и посмотри, чем её возвращают. Историями, музыкой, лестью, вином, танцем. Тем же самым.
Праздник в Бубастисе — не «в честь» Бастет. Праздник в Бубастисе — это и есть ритуал её умиротворения, исполняемый всей страной разом. Семьсот тысяч человек ежегодно приезжают гасить Око. Вино, которого выпивается больше, чем за весь год, — то же красное пиво, которым Ра поил Сехмет на залитых полях. Барка, идущая по реке с музыкой, — это возвращение богини с юга. Гуляющие не веселятся вместо ритуала. Их веселье и есть ритуал.
Египтяне придумали литургию, состоящую из вина и танцев, и она была обязательной. Подумай об этом в следующий раз, когда «духовное» покажется тебе синонимом «постного».
Теперь про котят
А дальше начинается то, о чём в популярных текстах пишут одной строкой: «египтяне так любили кошек, что их мумифицировали».
Кладбища кошачьих мумий известны в Бубастисе, в Саккаре (комплекс так и зовут — Бубастейон), в Бени-Хасане, в Спеос Артемидос, в Гизе, в Абидосе, в Телль-эль-Масхуте. Счёт идёт не на тысячи. Оценки общего числа животных мумий, произведённых в Египте, доходят до десятков миллионов — кошки, ибисы, соколы, крокодилы, собаки, землеройки.
Когда мумии стали просвечивать рентгеном, а потом класть в томограф, выяснились две вещи, каждая по-своему неприятная.
Первая. Кошки в мумиях в подавляющем большинстве — молодые. Классическое исследование Армитиджа и Клаттон-Брока по коллекции Британского музея (1981 год, полсотни мумий) дало картину, которая потом подтверждалась снова и снова: основная масса — котята от двух до четырёх месяцев, вторая группа — подростки до года. Взрослых, умерших своей смертью, — единицы. У многих шейные позвонки смещены или сломаны.
Это значит ровно то, чем выглядит. Кошек разводили. При храмах держали питомники, котят выкармливали до нужного размера и убивали — как правило, сворачивая шею, — бальзамировали, обматывали, продавали паломнику. Паломник покупал мумию и приносил в дар. Жрецы закапывали её в общую галерею. Индустрия, конвейер, с производством, розницей и утилизацией.
Вторая. Значительная часть мумий — пустые. Манчестерский проект по сканированию животных мумий (около восьмисот образцов, результаты обнародованы в 2015 году) дал примерно треть свёртков, где кошки нет вообще: тряпки, ил, палки, перья, обломок кости, иногда просто грязь, аккуратно спелёнатая в кошачью форму, с прорисованной мордочкой.
То есть был ещё и подлог. Спрос превышал предложение, и в лавке у храма тебе продавали муляж.
Теперь возьми это и положи рядом с Геродотом. Тот же Геродот, книга вторая, пишет: за убийство кошки, даже непреднамеренное, в Египте полагается смерть. И рассказывает, что при пожаре египтяне больше следят за кошками, чем за огнём, а когда в доме умирает кошка, все домашние сбривают брови.
Диодор Сицилийский, живший в Египте уже при римлянах, добавляет сцену (книга первая, около 60 года до н. э.): римлянин случайно убил кошку, толпа александрийцев вытащила его из дома и растерзала — и это при том, что Птолемей всеми силами старался не ссориться с Римом и посылал своих людей его спасти. Не помогло.
Здесь версия рассыпается? Нет. Здесь она становится точной.
Убийство кошки на улице — преступление. Убийство кошки в храме — отправка.
Разница не в лицемерии. Разница в назначении. Вотивная мумия — это не памятник любимцу. Это посыльный. Животное умерщвляют, чтобы оно перешло на ту сторону и отнесло твою просьбу лично богине, чьей природы оно и есть. Ты платишь за курьера, курьера отправляют, курьер уходит в Дуат с твоим делом.
Никакого противоречия с почтением к кошкам тут нет — есть категория, которой у нас в голове просто нет. Живая кошка соседа неприкосновенна. Храмовая кошка — не питомец, а расходник сакральной связи, выращенный для этого с рождения.
Осуждать это или нет — решай сам, я не буду. Но одну вещь скажи себе честно: это была массовая, коммерчески организованная религия, где благочестие продавалось в лавке у входа, а часть товара была подделкой. Мы любим представлять древний Египет храмом чистого знания. Он был ещё и рынком, на котором продавали мёртвых котят, а иногда — тряпку вместо котёнка.
Это не отменяет глубины системы. Это только показывает, что глубина и торговля прекрасно уживаются, — и что тысячу лет назад люди вели себя ровно как сейчас.
Кошки на щитах: как рождается красивая ложь
Раз уж мы про мифы. Ты почти наверняка слышал историю: персидский царь Камбис в 525 году до н. э. осадил Пелусий, приказал воинам привязать к щитам кошек и погнать перед строем зверей — и египтяне сдали крепость без боя, не смея выстрелить.
Прекрасная история. Проверим её.
Источник один: Полиэн, «Стратегемы», книга VII. Македонский автор, писавший во II веке н. э. То есть примерно через шестьсот пятьдесят лет после события. Геродот, который подробно описывает завоевание Египта Камбисом и который был к нему на семьдесят лет ближе, об этом не сообщает ни слова. Никаких египетских свидетельств нет. Археология Пелусия ничего подобного не даёт.
Иными словами: перед нами позднеантичный анекдот, придуманный, чтобы проиллюстрировать уже ходивший стереотип «египтяне без ума от кошек». Он не описывает Египет. Он описывает то, что о Египте думали греки и римляне через полтысячи лет.
И вот тебе рабочий навык, который стоит унести из этой статьи важнее, чем всё про Бастет. Смотри на дистанцию. Между событием и рассказом о нём почти всегда есть зазор, и в этом зазоре живёт всё интересное. Хорапполлон объясняет иероглифы через две тысячи лет после того, как их перестали понимать. Полиэн рассказывает про Камбиса через шестьсот пятьдесят лет. Викторианцы читают «Баст» и придумывают культ кошачьей любви. Каждый слой уверен, что передаёт древнее знание.
Когда тебе в эзотерическом тексте попадается что-то про Египет — первый вопрос не «красиво ли», а «кто это сказал и когда».
Второй слой: зачем нужен режим мурлыканья
Теперь по-нашему.
Бастет описывает принцип, который в нашей культуре считается несерьёзным, и зря. Назовём его так: сила в состоянии покоя, не переставшая быть силой.
Разложим.
Сехмет — это применение. Огонь, выход, действие без тормоза. Расход.
Бастет — это готовность. Кошка спит четырнадцать часов в сутки и остаётся в полной боевой комплектации. Когти при ней. Скорость при ней. Она не «отдыхает от охоты» — она находится в охоте, растянутой во времени, и большая часть охоты выглядит как сон.
Это не пассивность. Это другой режим той же системы. И вот что важно: Бастет не слабее Сехмет. У них одинаковая мощность. Разница только в том, включён выход или нет.
Наша культура этого не различает вообще. Мы знаем «напряжён» и «расслаблен», и второе для нас — синоним «выключен, беззащитен, не в форме». Отсюда люди, которые не умеют отдыхать, потому что честно верят: стоит выйти из напряжения — и тебя возьмут. Они правы про себя: у них нет режима Бастет. У них есть только «жечь» и «упасть».
Радость — не поощрение за труд. В египетской системе радость — не награда и не отдых. Радость — рабочий инструмент возвращения Ока. Богиню вернули домой не силой и не долгом. Её вернули тем, что было интересно: историями, музыкой, вином, шуткой. Ярость нельзя погасить приказом — даже Ра не смог. Её можно только переманить чем-то более привлекательным.
Это переворачивает всю логику работы с собственным гневом. Ты не «берёшь себя в руки». Ты предлагаешь себе то, что интереснее, чем гнев. Гнев уходит не от запрета, а от конкуренции.
Запах и умащение. Помнишь этимологию — сосуд с притиранием? Это не декор. Умащение в Египте — акт перевода в другое состояние: тело мёртвого умащают, статую бога умащают ежедневно, голову гостя на пиру умащают конусом ароматного жира. Масло — то, чем переключают режим. Бастет — богиня переключателя.
Кошка как психопомп наоборот. Анубис ведёт туда. Кошка держит здесь: она сидит у порога, у амбара, у зерна, и режет змея каждую ночь. Функция Бастет — удержание жилого. Того, что дом остаётся домом, а не входом в Дуат.
Что с этим делает практик
Признаки, что твоя тема — Бастет
- Ты не умеешь быть в покое, не выключаясь. Или горишь, или лежишь трупом. Промежутка нет.
- Радость ощущается как измена делу. Смеёшься — и внутри тикает «нечего рассиживаться». Это не дисциплина. Это отсутствие режима.
- Гнев не отпускает от запрета. Ты его давишь, он уходит вглубь и выходит через тело, сны, срывы на близких. Сехмет во вкусе, а вернуть её нечем.
- Дом перестал быть домом. Пришёл — и не восстановился. Порог не держит.
- Практика стала работой. Ни одного бесполезного действия. Всё «для развития». Это диагноз.
Протокол: возвращение Ока
Строится по мифу, шаг в шаг.
- Признай, что она ушла. Не «я устал». Точнее: где именно я нахожусь в ярости, которая перестала быть инструментом. Назови Рен — без называния Хека не работает.
- Не приказывай. Первое, что делает практик, — пытается себя заставить успокоиться. Ра пробовал. Не вышло. Пропусти этот шаг, сэкономишь месяц.
- Пошли посланника. В мифе идёт Тот — и не сражается, а рассказывает истории. Твой Тот: что-то, что говорит с тобой не по делу. Книга, музыка, разговор ни о чём, дорога без цели. Условие жёсткое: это не должно быть полезным. Как только становится полезным — это Сехмет в маске.
- Поставь вино и барабан. Буквально: телесное, ритмическое, вкусное. Не медитация. Египтяне гасили Око пиром, а не сосредоточением. У тела свои рычаги, и они грубее, чем нам хочется.
- Умасти. Запах, масло, вода, руки. Самый быстрый переключатель состояния, какой у человека есть. Древнее любого учения.
- Дай ей сесть. Возвращение занимает не полчаса. У кого-то — сутки. Отпусти требование результата: требование результата — это опять выход.
Ежедневное: почини порог
Кошка сидит у входа. Практик тоже держит порог, и это конкретная работа.
- Один разделительный жест на входе домой. Умыть руки и лицо, переодеться, вымыть чашку — что угодно, но всегда одно и то же. Ритуал делает не смысл, а повтор.
- Ежедневная бесполезность. Двадцать минут в сутки, которые ни на что не работают. Не «для восстановления ресурса» — тогда это работа. Просто так. Если тебе от этой формулировки неуютно — тем более.
- Место, где ты спишь, — не место, где ты жжёшь. Кошка не спит на охоте. Если кровать одновременно офис — режим Бастет не включится.
Обращение
Обращаются к ней титулами: владычица Бубастиса, умиротворённая, Око Ра, вернувшееся домой. Просьба формулируется как просьба о режиме, а не о ресурсе: «дай сойти с огня, не потеряв себя», «верни в дом», «пусть будет тихо и не страшно».
Три типичные ошибки.
Первая — «милая кошечка». Викторианская выдумка. Ты работаешь с существом, которое в первой половине своей биографии было львицей и по-прежнему ею является. Умиротворённая — не значит безобидная. Мурлыканье — это режим, а не характер.
Вторая — просить у неё «убрать гнев». Она не убирает. Она переводит. Ярость никуда не денется — она станет твоей и перестанет быть тобой. Кто просит стерилизации, тот просит не у Бастет.
Третья — котята. Скажу прямо, потому что вопрос всплывает регулярно: никаких жертв животными. Ни в каком виде. Мы не в Позднем Египте, у нас нет ни храма, ни жреческого корпуса, ни целой цивилизации, державшей эту практику в рамках. Вне своей системы вотивная жертва — это просто убийство с ритуальным оформлением, и работает она ровно как убийство: пачкает того, кто сделал. Если тебе кто-то предлагает такое «по египетскому образцу» — перед тобой человек, начитавшийся Хорапполлона в двадцатом пересказе.
Английский фермер 1891 года высыпал на своё поле молотых бубастийских паломников — просьбы, слёзы, надежды, аккуратно спелёнатые и подписанные, — и получил хороший ячмень. В этом есть какая-то очень египетская, ничуть не грустная логика: всё вернулось в оборот. Кошка стала зерном, зерно — хлебом, хлеб — человеком. Мут-коршун, разбирающий труп до чистых костей, одобрил бы.
А в Телль-Басте сегодня поле гранитных обломков и трава. Храма, который Геродот назвал самым приятным для взгляда, больше нет. Никто не приплывает на барках, никто не гремит трещотками, никто не задирает юбки, проплывая мимо чужого города.
Но само устройство никуда не делось, и в этом всё дело. Ярость по-прежнему нельзя погасить приказом. Её по-прежнему можно только переманить — вином, музыкой, историей, чьей-то рукой, запахом масла, глупым смехом в четыре часа дня.
Пламя, которое мурлычет, — это не другое пламя. Это то же самое, которому дали причину не жечь.
Найди себе причину.