Само слово «вампир» пришло в европейские языки с Балкан. Не из романов и не из кино, а из австрийских военных протоколов 1725–1732 годов, составленных в занятой Габсбургами северной Сербии. Живой балканский вампир не имеет почти ничего общего с киношным аристократом: это раздувшийся, красный, неупокоенный мертвец, встающий из свежей могилы и душащий родню. Разобрать стоит именно это расхождение — между тем, что записано, и тем, что придумано позже.
Откуда слово
В 1725 году в сербском селе Кисилево (Кишилова), под австрийской властью, умер крестьянин Петар Благоевич (в протоколе — Peter Plogojowitz). Вскоре умерло один за другим несколько односельчан, и перед смертью они жаловались, что покойник приходил к ним ночью и душил. Село потребовало вскрыть могилу. Австрийский чиновник, присутствовавший при эксгумации, описал тело как нетленное, с «свежей» кровью у рта, и составил рапорт. Тело, по обычаю, пробили колом и сожгли.
В 1731–1732 годах близ села Медведжа расследовали дело Арнаута (Арнонта) Паоле (Arnold Paole), гайдука, который, по показаниям, ещё при жизни говорил, что его «мучил вампир», и умер, упав с воза. После его смерти пошли новые смерти; военно-медицинская комиссия во главе с полковым врачом Флюкингером вскрыла ряд могил и составила подробный протокол — знаменитый «Visum et Repertum» 1732 года. Именно эти рапорты, попав в венские и немецкие газеты, разнесли по Европе сербское слово vampir.
Здесь важно быть точным. Протоколы — это документы очевидцев с их толкованием, а не доказательство нежити. Что в них правда: были смерти, были эксгумации, было то, что комиссия сочла «нетлением». Что домыслено уже тогда: причина. То, что чиновники приняли за признаки вампиризма, — вздутие, тёмная жидкость у рта, «отросшие» ногти и волосы — это обычные и давно объяснённые стадии разложения. Об этом ниже.
Кто становится вампиром
Балканское поверье называет вампиром (серб. вампир, вукодлак; болг. вампир, върколак) мертвеца, который не упокоился и встаёт из могилы. Вампиром делается не всякий; риск создают вполне определённые обстоятельства смерти и погребения.
- «Нечистая» смерть — самоубийца, утопленник, убитый, умерший без покаяния, проклятый родителями, отлучённый.
- Нарушение обряда — если над телом не отпели как должно, если похоронили наспех, не тем чином.
- Нарушение над телом — если через покойника, лежащего в доме, перескочила кошка, собака, курица или перелетела птица, если над ним пронесли что-то живое. Это самый частый и самый строгий запрет: труп до погребения стерегут именно поэтому.
- Рождение с приметой — родившийся в «сорочке», с зубами, с хвостиком, с красным последом; о родившихся в сорочке говорят двояко — из них выходят и здухачи-защитники, и, если умрут дурно, вампиры.
Балканский вампир — почти всегда свой недавний мертвец, и приходит он прежде всего к своей родне: к вдове, к детям, к скоту своего двора. Он не чужой граф из замка, а вчерашний хозяин дома.
Как он даёт о себе знать
Признаки «вампирьей» беды в записях устойчивы:
- в семье или в селе идут смерти подряд, часто по родству и по соседству, и умирающие жалуются, что покойник приходил, наваливался, душил;
- скот чахнет, пропадает молоко, кони по утрам в мыле, будто на них ездили ночью;
- по ночам слышат возню, стуки, видят умершего у дома, у постели;
- над свежей могилой земля «дышит», проваливается, из неё выходит дух.
Внешне «живой» вампир в поверье не бледный и худой, а красный, раздутый, полнокровный — «как бурдюк с кровью». Это прямо противоположно киношному образу и прямо совпадает с видом тела на определённой стадии разложения.
Как с ним справляются
Обряды против вампира делятся на упреждающие (чтобы мертвец не встал) и истребляющие (когда уже встал).
Упреждающие — при погребении подозрительного покойника:
- Стеречь тело до похорон, не подпуская к нему животных, чтобы никто не перескочил.
- Класть в гроб или под язык предметы-обереги — чеснок, монету, зёрна проса или мака (считается, что вампир обязан считать зёрна и увязнет в счёте до рассвета), колючий боярышник, шип.
- Подрезать жилы под коленями, класть лицом вниз, связывать — чтобы «не встал и не пошёл»; лицом вниз кладут, чтобы, если полезет, копал вглубь, а не наружу.
- Класть в гроб железо, серп над телом, вбивать в могилу боярышниковый или тёрновый кол — колом здесь пробивают ещё в земле, упреждая.
Истребляющие — когда беда уже пошла:
- Найти могилу — по проваленной земле, по «неистлевшему» телу, а то и водили по кладбищу вороного жеребца, который «не идёт» через могилу вампира.
- Вскрыть и пробить тело колом из боярышника, тёрна, ясеня — одним ударом; если ударить дважды, по поверью, вампир оживёт снова.
- Сжечь тело целиком, пепел развеять или закопать на распутье. Сожжение считалось вернейшим средством — то самое, что сделали с Благоевичем.
- Особая балканская фигура — вампирджия, джадовник, «вампироборец», который умеет видеть и истреблять вампиров; в некоторых краях верили, что видеть их могут дети вампира или родившиеся в сорочке.
Текст: закрепление могилы
Над могилой подозрительного покойника читали закрепку — чтобы мертвец лёг и не вставал. Строй заклинательный: называние, запрет вставать, привязка к образу невозможного. Ниже переложение по-русски.
Текст под закрепление могилы: называние, запрет, отпуск к покою:
>
Лежи, покойный, где положен, спи, где уложен. Землёй укрыт, крестом закрыт, тебе тут дом, тебе тут постель.
>
Не вставать тебе, не ходить тебе, ни к жене, ни к детям, ни к скотине, ни к соседу. Считай зёрна, что при тебе, а не сочтёшь — до петухов не встанешь, а петух пропоёт — и вовсе тебе не встать.
>
Пойдёшь домой тогда, когда боярышник этот зацветёт сухим колом, — а тому не бывать. Трижды сказано, трижды кончено.
Что развёл: живое и киношное
Разница между записанным вампиром и вампиром культуры — не мелочь, и её стоит держать твёрдо.
Живой балканский вампир: свежий мертвец, красный и раздутый, встаёт из своей могилы, душит родню и скот, боится боярышника, чеснока, счёта зёрен, истребляется колом и огнём. Крестьянский, домашний, привязанный к обряду погребения.
Киношный вампир: бледный бессмертный аристократ, пьющий кровь укусом в шею, боящийся распятия и солнца, обращающий жертв, живущий века. Это литература XIX века — Полидори, затем «Дракула» Брэма Стокера 1897 года, соединивший балканское слово с валашским воеводой Владом Цепешем, к которому историческое поверье о вампирах отношения не имеет, — и уже потом кино. Ни укус в шею, ни страх солнца, ни обращение жертв, ни бессмертие в балканских записях не главные, а то и вовсе отсутствуют.
Путать их — значит читать этнографию через Голливуд.
Граница, которую надо назвать
И то, что за поверьем стоит на самом деле. Признаки «нетления», напугавшие австрийских чиновников, — обычное разложение: вздутие тела газами (оттого «раздутый» и «полнокровный»), тёмная кровянистая жидкость, выдавливаемая из лёгких к губам (оттого «свежая кровь у рта»), отход кожи, из-за которого ногти и волосы кажутся отросшими. Всё это описано в судебной медицине и не требует нежити.
А «смерти подряд по родству и соседству», из-за которых и начинались раскопки, — это картина эпидемии: тиф, чума, туберкулёз, сибирская язва идут именно так, по дворам и семьям, и умирающий в жару вправду видит у постели недавно похороненного родича. Разрывать могилы и возиться с заражёнными телами в разгар эпидемии — ровно то, что гнало заразу дальше. Так что балканская борьба с вампиром была, если смотреть трезво, борьбой с болезнью не с того конца. Знать поверье стоит целиком; принимать его причину — нет.