Античные мистерии продержались больше тысячи лет. Через них прошли, по самым скромным прикидкам, сотни тысяч человек: Элевсин, Самофракия, Митра, Исида. Среди посвящённых были императоры, философы, полководцы, поэты — люди пишущие, тщеславные, привыкшие рассказывать о себе.
И они молчали. Все. Тысячу лет.
Это, если вдуматься, самый впечатляющий факт во всей истории античной религии. Не чудеса, не храмы — а то, что настолько массовый секрет удержали. Мы знаем об устройстве греческих полисов больше, чем о том, что происходило ночью в Элевсине в двадцати километрах от Афин, куда ходил весь город.
Один человек нарушил. Римский африканец Апулей написал роман, в последней книге которого его герой проходит посвящение в мистерии Исиды — и рассказывает об этом от первого лица, подробно, шаг за шагом.
И вот в чём фокус. Дойдя до самого главного — до того, что произошло ночью в святилище, — Апулей останавливается. Прямо посреди текста поворачивается к читателю и говорит: ты, конечно, хочешь знать, что было дальше. Я бы сказал, если бы было можно. Тебе бы досталось за любопытство, а мне — за болтливость.
А потом он всё-таки говорит. Одну фразу. Которая ничего не объясняет — и объясняет всё.
Разберёмся, что это за текст, чему в нём можно верить и что практик может из него вынуть сегодня.
Человек, которого судили за магию
Сначала про автора, потому что без него книга читается неправильно.
Апулей родился около 124 года в Мадавре — римском городе в Нумидии, на территории нынешнего Алжира. Африканец, латиноязычный, из состоятельной семьи. Учился в Карфагене, потом в Афинах, потом в Риме. Философ-платоник, ритор, звезда публичных лекций — тогда это была профессия вроде гастролирующего артиста: приезжаешь в город, собираешь зал, блистаешь.
А потом с ним произошла история, из-за которой он и попал в учебники.
По дороге в Александрию Апулей задержался в Эе (нынешний Триполи), заболел, был приютён семьёй бывшего однокашника — и женился на его матери. Пудентилла: вдова, богатая, лет на десять-пятнадцать старше него. Родня невесты, у которой из-под носа уходило наследство, подала в суд.
Обвинение выбрали убийственное: магия. Апулей, мол, приворожил вдову колдовством. По римским законам это был не смешной иск: за magia полагалась казнь.
Процесс шёл в Сабрате около 158 года. Апулей защищался сам — и защитительная речь сохранилась. Она называется «Апология», и это единственная дошедшая до нас античная речь по делу о колдовстве. Он выиграл.
Читать её — отдельное удовольствие, потому что защита построена на наглости. Обвинители тычут в него: покупал странных рыб, держал в доме завёрнутый в тряпицу предмет, произносил ночью непонятное над мальчиком, писал стихи о зубном порошке. Апулей отвечает: рыбы — для естественнонаучных исследований, я натуралист; мальчик упал в припадке, у него эпилепсия; стихи — стихи, вы что, поэзию запретить хотите?
Но в одном месте он отвечает иначе. Про свёрток. Его спрашивают, что там. И Апулей не отпирается — он признаёт: да, я посвящён во многие таинства в Греции, и у меня хранятся памятные знаки и предметы, полученные от жрецов, и я держу их при себе, и берегу, и не покажу вам, потому что это не ваше дело.
Вот теперь запомни. Человек, написавший единственное в античности описание мистерии изнутри, на суде под угрозой смертной казни заявил, что он посвящённый и хранит дома священные предметы. Не в романе. В протоколе.
Это ничего не доказывает про Исиду конкретно. Но это очень сильно меняет вопрос «сочинил или знал».
Роман про осла, который вдруг перестаёт быть смешным
«Метаморфозы» — единственный полностью сохранившийся латинский роман. Августин, читавший его через двести лет, называет его «Золотым ослом», и это название прилипло.
Сюжет. Молодой человек по имени Луций едет по делам в Фессалию — а Фессалия в античности имела репутацию ведьминого края, примерно как у нас Лысая гора. Он останавливается в доме, где хозяйка — колдунья. Луцием движет любопытство — это ключевое слово всей книги, curiositas. Ему до смерти хочется посмотреть на магию.
Он соблазняет служанку Фотиду, та проводит его подсмотреть, как хозяйка мажется мазью и превращается в сову. Луций требует мазь себе. Фотида хватает не ту баночку.
Он становится ослом.
Дальше десять книг злоключений: его крадут разбойники, он переходит из рук в руки, его бьют, морят, чуть не кастрируют, чуть не съедают. Роман смешной, местами похабный, местами страшный; внутри — вставные новеллы, включая знаменитую сказку об Амуре и Психее. Тон — балаганный. Читателю весело.
И вот книга одиннадцатая.
Тон обрывается. Не сглаживается — обрывается. Балаган кончился, начинается литургия. Тот же герой, тот же голос — и вдруг молитва, богоявление, обряд, служение. Никаких шуток. Ни одной.
Этот разрыв — главная загадка книги, и вокруг него двести лет спорит вся филология. Мы к спору вернёмся. Сначала — что там написано.
Ночь в Кенхреях
Осёл Луций сбегает и оказывается на берегу моря у Кенхрей — это порт Коринфа. Ложится на песок. Просыпается среди ночи и видит, как из моря встаёт полная луна.
И тут с ним что-то происходит. Он понимает — вот сейчас.
Он входит в море и семь раз окунает голову в волну. Апулей аккуратно поясняет: семь, потому что это число особо угодно божественному, — ссылаясь на пифагорейцев. Деталь мелкая, а показательная: человек в решающий момент своей жизни считает погружения по правилу. Не по вдохновению. По правилу.
И молится. Обрати внимание, как построена молитва: он не знает, к кому обращается. Он перечисляет — Церера ли ты, или Венера, или Диана, или Прозерпина, — и добавляет: под каким бы именем, каким бы обрядом, в каком бы образе тебя ни следовало звать. То есть он обращается к функции, а не к имени. К той, кто ночью, кто над луной, кто женская и высшая. Имя он готов оставить ей.
Потом падает и засыпает.
И она выходит из моря.
Что именно он увидел
Описание явления — самое подробное описание богини во всей античной литературе, и оно поразительно вещественно. Апулей не пишет «неописуемое сияние». Он пишет опись.
Волосы — густые, вьющиеся, свободно рассыпанные по плечам. На голове венок из полевых цветов, посреди лба — плоский диск, как зеркало, и от него свет; по бокам диска — извивающиеся змеи, а между ними — колосья. Одеяние из тончайшего льна, переливающееся: то белое, то жёлтое, как шафран, то пылающее розовым. Поверх — плащ, совершенно чёрный, блестящий, наброшенный через плечо и завязанный узлом; по краю — вышитые звёзды, а посреди них — полная луна; кайма из цветов и плодов. В правой руке — систр, бронзовая трещотка с гремящими прутками. В левой — золотой сосуд с ручкой в виде змеи. На ногах — сандалии из пальмовых листьев.
Вот это стоит прочитать медленно. Каждая деталь — рабочая. Диск на лбу и рога-змеи — египетская корона Исиды. Колосья — греческая Деметра. Чёрный плащ со звёздами — ночное небо. Систр и ситула — реальные предметы, которые держали в руках реальные жрицы, их находят в раскопках десятками.
Это не видение поэта. Это описание культовой статуи, ожившей и вышедшей из моря. Апулей описывает то, что стояло в святилище и что он видел глазами сотню раз.
Дальше она говорит. И говорит ту самую формулу, которая в разных вариантах записана на камнях по всему Средиземноморью: я — природа, родительница всего, госпожа стихий, начало веков, высшая из божеств, единый образ всех богов и богинь. Фригийцы зовут меня Пессинунтской матерью, афиняне — Минервой, киприоты — Венерой, критяне — Диктинной, сицилийцы — Прозерпиной, элевсинцы — Церерой; иные — Юноной, Беллоной, Гекатой. И только египтяне, сильные древним знанием, чтут меня подобающим обрядом и зовут истинным именем: царица Исида.
Разбери приём. Она не отменяет других богов — она их вбирает. Всё, чему ты молился до сих пор, было мной, просто ты не знал имени. Это самое сильное религиозное предложение своей эпохи, и понятно, почему оно работало: человеку не надо ничего отвергать. Ему надо только узнать, как зовут на самом деле.
И конкретика: завтра, говорит она, начинается мой праздник, откроют море. В шествии пойдёт жрец с венком из роз. Съешь розы — станешь человеком. А взамен посвяти мне остаток жизни.
Сделка названа вслух. Никакой мистической туманности: вот тебе, вот с тебя.
Шествие, увиденное ослиными глазами
Наутро — процессия. Та самая Навигация Исиды, пятое марта, открытие судоходного сезона. И вот это в романе — чистое золото для историка, потому что Апулей описывает праздник, который видел своими глазами, во всех подробностях.
Впереди — ряженые. Кто в костюме солдата, кто охотника, кто гладиатора, кто магистрата, кто философа; женщина с медведем, обезьяна в шапочке, осёл с приклеенными крыльями, изображающий Пегаса. Карнавал.
Потом — женщины в ослепительно белом, осыпающие дорогу цветами. У некоторых зеркала за спиной — чтобы идущая следом богиня видела свой народ. Гребни в руках — они символически расчёсывают ей волосы. Другие льют бальзам.
Потом — свет: факелы, лампы, светильники среди бела дня.
Потом — музыка: флейты, свирели, и хор юношей в белом. И — систры. Много систров, потому что звон систра и есть голос богини.
Потом идут посвящённые. Мужчины и женщины всех сословий и возрастов, все в льняном, бритоголовые. И жрецы со священными предметами: лампа в форме кораблика; маленький алтарь; золотая пальмовая ветвь и кадуцей; раскрытая левая ладонь — знак справедливости (левая, поясняет Апулей, потому что она неуклюжа и не умеет хитрить); золотой сосуд в форме груди, из которого каплет молоко; веялка; амфора.
А потом идут боги. Не статуи в носилках — идут. Первым — Анубис, с песьей головой, лицо наполовину чёрное, наполовину золотое, в руке кадуцей и зелёная пальма. Это, конечно, жрец в маске. И за ним — корова на задних ногах, тоже человек в облачении: Исида-родительница. Потом ларец с тайнами. И последним — странный сосуд, урна с носиком и ручками в виде змей, которую Апулей отказывается объяснять.
Луций пробивается сквозь толпу. Жрец — его зовут, по забавному совпадению, Митра — держит систр и венок роз. Осёл ест розы.
И на глазах у всего города становится человеком. Его тут же закутывают в льняное — потому что он голый.
Где он замолкает
Дальше — самое интересное, и здесь надо очень внимательно.
Луций хочет посвящения немедленно. Ему отказывают. Жрец объясняет: день назначает сама богиня, жреца назначает она же, и сумму расходов называет тоже она. Торопиться нельзя: поспешность и дерзость гибельны.
Луций ждёт. Служит при храме. Спит в святилище. Наконец приходит сон-разрешение — обоим сразу, и ему, и жрецу: сигнал сверен с двух сторон.
Подготовка описана по шагам:
- ритуальное омовение в бане, потом жрец окропляет его водой из святилища;
- десять дней воздержания — ни мяса, ни вина;
- ему показывают книги, написанные незнакомыми знаками: одни в виде фигурок животных, другие — узловатые, свёрнутые, как колёса, нарочно нечитаемые для непосвящённых (Апулей описывает иероглифы и иератику — и описывает точно, как человек, который их видел, но не читал);
- вечером — дары, приношения;
- новое льняное облачение;
- и — во внутреннюю часть святилища. Ночью.
И тут Апулей останавливается.
Он поворачивается к читателю — прямо, ломая повествование, — и говорит: ты, любопытный, наверное, хочешь знать, что было сказано и сделано. Я сказал бы, если бы было позволено; ты узнал бы, если бы позволено было услышать. Но и твои уши, и мой язык понесли бы кару за такую дерзость.
А потом — единственная фраза, ради которой этот текст читают две тысячи лет. Он говорит, что подошёл к пределу смерти и ступил на порог Прозерпины; что был пронесён через все стихии и вернулся; что в полночь видел солнце, сияющее ярким светом; что предстал перед богами подземными и небесными и поклонился им вблизи.
И тут же добавляет с почти издевательской любезностью: вот, я рассказал тебе то, что ты, услышав, всё равно не сможешь понять.
Наутро его выводят к людям: он стоит на деревянном возвышении перед статуей, в двенадцати облачениях, с горящим факелом в руке и венком из пальмовых листьев на голове, лучи которого расходятся, как солнечные. Занавес отдёргивают, и народ видит его в образе солнца. День называют его новым днём рождения. Дальше — пир.
Что мы из этого реально узнали
Разложим честно, потому что тут очень легко себя обмануть.
Мы узнали много о внешнем. И это правда бесценно, потому что больше неоткуда:
- посвящение не покупается по желанию — его назначают, и назначают через сон;
- сон должен быть сверен: видят обе стороны;
- есть срок подготовки — десять дней;
- есть пищевое воздержание;
- есть омовение и окропление;
- есть тексты, недоступные непосвящённому физически, а не только морально: их нельзя прочитать, даже если украдёшь;
- вход — ночью, в самую внутреннюю часть;
- выход — утром, публично, в образе солнца;
- это оформлено как рождение, с датой;
- и за это платят деньги, и сумма названа заранее.
И мы не узнали ничего о внутреннем. Ни слова. Что говорили, что показывали, что делали с телом, был ли он один — неизвестно.
А теперь смотри, как устроена та самая фраза. Она не описывает содержание. Она описывает форму:
- я подошёл к границе смерти — то есть было переживание умирания;
- прошёл через все стихии — то есть был проход, маршрут, последовательность;
- в полночь видел солнце — то есть в самой глубокой точке было явление света;
- видел богов вблизи — то есть была встреча.
Это карта без местности. Он выдал структуру и утаил наполнение. И, честно говоря, это ровно то, что сделал бы человек, который действительно связан клятвой и при этом действительно хочет что-то передать. Он даёт обводку.
Заметь ещё одну вещь. Апулей ни разу не говорит «это было прекрасно», «я почувствовал блаженство», «меня охватило». Никакой эмоциональной лексики. Ни одного прилагательного про чувства. Только глаголы движения: подошёл, ступил, был пронесён, вернулся, видел, поклонился.
Люди, которые сочиняют духовный опыт, пишут про чувства. Люди, которые его имели, чаще пишут траекторию.
Литература это или свидетельство
Теперь спор, и я изложу обе стороны честно, потому что сам не знаю ответа.
За «свидетельство». Книга XI слишком точна. Процессия описана так, что её деталями сверяются археологи. Предметы — реальные, они лежат в музеях. Терминология — правильная. Структура посвящения совпадает с тем, что мы знаем из надписей. И автор — человек, который на суде под страхом казни назвал себя посвящённым. Часть исследователей — и очень серьёзных, вроде Гриффитса, написавшего к этой книге огромный комментарий, — читают её как в основе своей достоверную. Меркельбах шёл дальше и считал весь роман зашифрованным мистериальным текстом: осёл — животное Сета, злоключения Луция — испытания, всё путешествие — путь к посвящению.
За «литературу». И вот здесь версия начинает трещать.
Первое: деньги. Посвящений у Луция не одно. Их три. После первого он едет в Рим, поклоняется в Исеуме на Марсовом поле — и там ему объявляют, что нужно посвящение ещё и в мистерии Осириса. Луций в отчаянии: денег нет, он продаёт одежду, чтобы наскрести. Проходит. И тут же — третий сон, третье требование, третий взнос. Он снова платит.
Три раза с человека сняли деньги на основании снов, которые истолковали жрецы, и в промежутке он распродал гардероб. Прочитай это глазами человека, не расположенного умиляться, — и ты увидишь классическую схему.
Второе: Мадавра. В той же одиннадцатой книге жрец рассказывает свой вещий сон — и в этом сне ему явился человек из Мадавры. Но Луций — коринфянин, это установлено с первой книги. Из Мадавры — сам Апулей.
На этом слове рушится вся конструкция романа. Или это описка (маловероятно — текст вычитан), или это шутка, или это подпись: автор ставит себя в текст, как Эттейла — своё имя на первую карту. И если это подпись — то что она означает? «Это было со мной»? Или «смотрите, как ловко я это придумал»?
Третье, и самое неприятное: curiositas. Весь роман — про наказанное любопытство. Луций захотел подсмотреть тайное и стал ослом. И вот в финале он опять лезет в тайное — с тем же нетерпением, с той же жадностью, — а нас просят поверить, что теперь это благочестие. Джон Уинклер в блестящей книге 1985 года показал, что текст устроен так, что решить невозможно: он одинаково хорошо читается как исповедь и как насмешка, и Апулей, похоже, сделал это нарочно.
Моя позиция, если она кому-то нужна: и то, и другое. Апулей был посвящённым — в это я верю, потому что «Апология» слишком дорого стоила, чтобы врать в ней ради красного словца. И он был профессиональным ритором с африканским чувством юмора, который не мог отказать себе в удовольствии подмигнуть. Одно другому в человеке не мешает. Мешает оно только тем, кто хочет, чтобы святое было без иронии, а ирония — без святого.
И заметь: все три посвящения он оплатил и прошёл. Финал романа — Луций служит в Риме адвокатом, кормится речами в судах, входит в коллегию пастофоров и ходит по городу с обритой головой, не пряча её, — и, по его словам, радуется. Мужик обрил голову и ходит счастливый. Так насмешка не заканчивается.
Полночное солнце
И теперь то, ради чего практику стоит всё это читать.
Вернись к фразе. В полночь я видел солнце, сияющее ярким светом.
Для римского читателя это — красивый парадокс, оксюморон, риторическая фигура. Ночью светит солнце, надо же.
А для египтянина это не фигура речи. Это описание конкретного момента конкретного текста.
Ночное путешествие солнца по Дуату разбито на двенадцать часов — это Амдуат, «Книга Того, Что в Дуате», расписанная по стенам царских гробниц Нового царства начиная с Тутмоса I и Хатшепсут. Ра входит в западный горизонт и идёт через ночь. Каждый час — своя область, свои врата, свои обитатели, свои имена, которые нужно знать.
И в середине, в глубочайшей точке ночи, происходит главное событие всей египетской религии: Ра соединяется с телом Осириса. Подвижное встречается с неподвижным, солнце — с мёртвым. Из этого соединения рождается новое солнце, которое пойдёт к рассвету.
Полночь — это не низшая точка. Это точка сборки.
Теперь ещё раз, медленно, перечитай отчёт Луция:
подошёл к пределу смерти — вход в Дуат;
был пронесён через все стихии — двенадцать часов, области, проход;
в полночь видел солнце — соединение в глубине ночи;
предстал перед богами подземными и небесными — обитатели часов, которых надо знать в лицо;
вернулся — выход в день, тот самый «выход в день», которым названа Книга Мёртвых.
И наутро его выводят к народу в двенадцати облачениях, с факелом, в венце с расходящимися лучами, в образе солнца.
Двенадцать. Человек, прошедший через ночь, стоит перед людьми как солнце — в двенадцати одеждах.
Я не утверждаю, что Апулей читал Амдуат: почти наверняка не читал, иероглифы к его времени умели читать единицы. Я утверждаю другое, и это гораздо интереснее: структура сохранилась. Египетский храмовый текст, расписанный по стенам в Долине Царей за полторы тысячи лет до, и римский роман II века описывают один и тот же маршрут. Вход в смерть, проход по областям, встреча в глубине, свет в полночь, возвращение утром.
Дуат не был бы Дуатом, если бы его карта менялась от языка.
Что с этим делает практик
Несколько вещей, которые я вынес из этой книги и проверял на себе.
Первое: посвящение назначают, а не берут. Луцию отказали, когда он попросил. Дали, когда пришёл сигнал — и сигнал сверился с двух сторон. Это не церемония вежливости, это техника безопасности. Своё нетерпение легко перепутать с зовом: и то и другое ощущается как «пора». Отличить можно ровно одним способом — временем. Зов не портится от ожидания. Нетерпение — портится, оно выдыхается за месяц. Подожди и посмотри, что останется.
Второе: подготовка — не формальность. Десять дней без мяса и вина — это не про чистоту в моральном смысле. Это про то, чтобы к ночи тело было пустым и внимание тонким. Апулей не поясняет зачем, потому что для него это очевидно. Практик знает, что вход в изменённое из состояния сытости и вчерашнего алкоголя — не вход, а имитация.
Третье: выход обязателен, и он публичный. То, что происходит в этой истории наутро, — не тщеславие. Человека выводят к людям, дают ему предметы в руки, ставят на возвышение, называют дату. Ему возвращают тело, имя и место среди живых. Инициация, у которой нет выхода, — это не инициация, а застревание. Возвращение — часть маршрута, а не приятное дополнение. Ра выходит из Дуата утром, иначе всё было зря.
Четвёртое: деньги — не позор, но и не индульгенция. Сумму Луцию назвали заранее, и это, честно говоря, скорее в пользу жрецов, чем против: прейскурант честнее пожертвования «сколько сердце подскажет». А вот три посвящения подряд, каждое на основании сна, истолкованного получателем платежа, — вот тут у любого практика должно щёлкать. Правило простое и рабочее: тот, кто толкует твой сон, не должен быть тем, кто получает деньги по итогам толкования. Всё. Больше ничего знать не надо.
Пятое: молчание — это не запрет, это свойство. Мы привыкли читать «нельзя рассказывать» как дисциплинарное правило: расскажешь — накажут. Но посмотри на последнюю ремарку Апулея: он говорит, что рассказал — и что ты всё равно не поймёшь. Не «не имеешь права знать». Не сможешь. Это про то, что опыт такого рода не переносится словами: слова передают структуру, а не содержание. Поэтому все, кто действительно проходил, говорят одинаково скупо — не из-за клятвы, а потому что сказать нечего. Пересказ превращается в чужой отчёт, а чужой отчёт бесполезен: он даёт иллюзию, что ты уже был.
Апулей это, кажется, отлично понимал. И потому сделал единственно возможную вещь: дал обводку и оставил пустоту внутри. Не спрятал — оставил. Для тебя.
Полночное солнце словами не передаётся. Но теперь ты по крайней мере знаешь, что оно там есть и в какой момент ночи его следует ждать.
Остальное — не литература.