Из пяти книг Лемегетона тяжелее всех досталось не той, где вызывают демонов, а той, где только молятся. Ноторное искусство осуждали адресно, по имени, в богословских суммах и в списках запретных сочинений, а книгу, написанную в его защиту и на его исправление, сожгли в Париже. Разбираем, за что именно, и что из этой истории следует тому, кто берётся за неё сейчас.
Почему по ней били отдельно
Логика гонителей понятнее всего в сравнении.
Гоетическая книга сама признаётся, с кем имеет дело. Она называет своих адресатов духами, ставит круг для защиты, вяжет и грозит — то есть открыто объявляет себя тем, что осуждено заранее. Спорить с ней богословски незачем: достаточно указать пальцем.
Ноторное искусство не даёт такой возможности. В нём нет ни круга, ни принуждения, ни имён духов; есть покаянные молитвы, исповедь перед началом, пост, воздержание и обращение к Богу. Оно выглядит благочестивым, и в этом состояло обвинение. Книгу, которая ходит в монастырской и школьной среде под видом молитвенника, нельзя опровергнуть указанием на её вид — приходится разбирать её устройство. Отсюда и тон: осуждали её не как грязь, а как подделку под святыню, и такое обвинение всегда жёстче.
Второе обстоятельство — читатель. Ноторное искусство переписывали не знахари, а клирики и студенты. Оно било в самую середину учёного сословия и обещало то, ради чего это сословие существовало: знание. Заодно оно подрывало основание школы — если науку можно получить за месяц молитв, зачем годы учения.
Аргумент Фомы
Самое известное осуждение стоит во второй части «Суммы теологии», во втором её разделе, в вопросе о суеверных гаданиях: там прямо поставлено, дозволительно ли пользоваться ноторным искусством, и ответ отрицательный. Передаю содержание рассуждения, а не букву.
Довод строится в два хода.
Первый: не тот способ. Знание приходит к человеку либо от Бога — как дар, либо через собственные силы разума и труд. Ноторное искусство не делает ни того, ни другого: оно требует произносить слова и рассматривать фигуры, между которыми и знанием нет никакой естественной связи. Значит, действующая причина здесь не природа и не Бог.
Второй: остаётся третье. Если знаки, слова и фигуры не действуют естественно, но действие приписывается, то они действуют как обращение к разумному существу, которое их понимает. Непонятные слова — чьи-то имена; фигуры — чьи-то знаки. Раз ни Бог, ни ангелы не подряжаются на такое, остаётся демон. И тогда всё благочестивое обрамление не оправдывает книгу, а отягчает её: это договор, заключаемый без осознания того, что он заключается. Схоластика назвала это подразумеваемым договором, и понятие оказалось долгоживущим — им потом покрывали половину народной магии.
Оговорка, важная для честности: этот довод бьёт не только по ноторному искусству, а по любому употреблению знаков и непонятных имён, включая то, чем полны остальные книги Лемегетона. Но применён он был именно здесь и с именем книги в заглавии вопроса.
Раньше и в том же духе высказался известный латинский обзор астрономических и магических сочинений середины XIII века: он отделял допустимую астрономию от книг образов и заклинаний и относил ноторное искусство к отбрасываемому. Тот же обзор, кстати, помянул и «Альмандаль» — предка четвёртой книги свода.
Иоанн из Мориньи: свидетельство изнутри
Самая ценная часть этой истории — не осуждение снаружи, а рассказ практика.
Бенедиктинский монах Иоанн из Мориньи в начале XIV века работал по ноторному искусству и оставил об этом отчёт. Начал он ради обычного: памяти и наук. Кончилось иначе — видениями, которые он сам счёл обманом, страхом и убеждением, что за фигурами стоит не то, что обещано. Тогда он взялся написать книгу-замену: сохранить устройство — молитвы, циклы, фигуры, — но перевести адресата в безусловно законное русло, к Богородице, и тем очистить искусство.
Замысел был отвергнут вместе с исполнением. Его книгу осудили и сожгли в Париже в 1323 году. Обвинение сводилось к тому, что под новым именем возобновлено старое ноторное искусство, и обёртка ничего не меняет.
Из этой истории следуют две вещи. Первая: «очистить» ноторное искусство сменой адресата не получилось у человека, который знал его изнутри и был безупречен по вере. Все нынешние попытки того же рода стоят ровно на том же месте. Вторая: описанный Иоанном ход событий — от прошения о памяти к пугающим видениям — совпадает с тем, что практики сообщают о длинных молитвенных циклах с постом и недосыпом. Об этом сказано и в разборе самой книги, и в общей статье о сбоях операции.
Судьба текста
Осуждения не убили книгу — они её законсервировали. Списков ноторного искусства сохранилось необычно много, и заметная их часть уцелела как раз в институциональных собраниях: сочинение хранили как знаменитое и оспариваемое, а не как запрещённое к прикосновению.
Дальше идут три вехи.
- Лондон, 1657 год. Роберт Тёрнер издаёт английский перевод. Именно этот текст — а не латинские списки — попал в состав Лемегетона, и его наличие в своде датирует сборку.
- Конец XIX и XX век. Гримуарное возрождение проходит мимо: Матерс печатает из Лемегетона только Гоетию, и в массовом сознании «Малый ключ» до сих пор равен первой книге. Ноторного искусства это касается в наибольшей степени — оно оставалось известным по имени и неизвестным по содержанию.
- Начало XXI века. Полное издание Лемегетона Петерсоном возвращает свод целиком, а критическое издание латинской традиции, подготовленное французской медиевистикой в 2007 году, впервые даёт возможность увидеть, как эта книга выглядела до английского перевода. Расхождение между латинским и английским слоем оказалось существенным.
Что из этого следует практику
Работай по позднему тексту, но знай, что он поздний. Английский перевод середины XVII века — не оригинал и не полный свод традиции. Он сокращён, и фигуры в нём переданы с потерями.
Не выдавай реконструкцию за старую практику. Всё, что сейчас предлагается как «восстановленное ноторное искусство» с новым набором фигур и переведёнными на современный язык молитвами, — сегодняшняя работа. Это не порок, но это надо называть.
Помни, в чём тебя обвиняют, и решай сам. Обвинение звучит так: непонятные слова — чужие имена, и произносящий их вступает в отношения, которых не видит. Традиция отвечает на это своим способом — заранее объявляя, к кому обращена и чего не делает.
Формула под эту задачу, выстроенная по канону книги:
Прежде чем начать, говорю вслух, чтобы слышано было и мною самим: обращаюсь к Богу, и ни к кому больше. Никого не зову по имени, кроме Него; никого не вяжу, никому не грожу, ни с кем не рядюсь и ни за что не плачу. Слов, писанных здесь, я не понимаю — и не притворяюсь, что понимаю; беру их так, как они стоят в книге, и если есть среди них чужое имя, то я его не звал, не хотел и власти над собою ему не давал. Прошу не власти, не богатства, не долгих дней и не чужой воли: прошу памяти и разумения, того самого, что было дано просившему прежде меня в одну ночь. Дашь — приму. Не дашь — уйду, как пришёл, и роптать не стану. И если то, что придёт, окажется не от Тебя, — не хочу его и не приму, чем бы оно себя ни называло.
Как читать эту историю
Ноторное искусство — редкий в корпусе случай, когда о книге известно не только то, что в ней написано, но и как её осуждали, кто пробовал её на себе и чем это для него кончилось. По сравнению с Гоетией, где свидетельств почти нет, тут густо: богословский разбор, судьба практика, дата костра. Пользоваться этим стоит по назначению — не как страшилкой и не как рекламой, а как единственным в этой части корпуса набором внешних данных о том, что бывает при длинной работе. Прочее в Лемегетоне такой обратной связи не имеет вовсе.