В витрине любого крупного музея с античным отделом есть полка, мимо которой проходят почти все. Мелкие камни — яшма, гематит, халцедон, размером с ноготь. На них процарапаны фигуры и буквы. Публика идёт к саркофагам и золоту, а эти камешки скучные. Между тем на такой полке лежит самое массовое магическое производство древности — тысячи амулетов, сделанных в Египте римского времени, и на многих выцарапано имя, которое ты наверняка слышал.
Абраксас.
Ты слышал его от Юнга. Или от Гессе. Или из полусотни оккультных компиляций, где он проходит как «гностический бог», «верховный архонт», «единство добра и зла». Имя звучит внушительно и вроде бы имеет за собой доктрину.
Так вот: доктрины нет. Точнее, от неё не осталось ничего, кроме пересказов трёх церковных полемистов, которые противоречат друг другу и которым платили не за точность. Всё остальное — камни. Камни, вырезанные в Египте, с египетской плетью в руке фигуры и с числом, которое есть египетский год.
И это делает историю Абраксаса гораздо интереснее, чем миф о нём.
Число, которое выдаёт происхождение
Начнём с арифметики, потому что она здесь не украшение, а улика.
Греки не имели отдельных цифр — числа записывались буквами. Альфа — 1, бета — 2, гамма — 3, и так далее, с скачками на десятки и сотни. Из этого выросла игра, которую называют изопсефией (буквально «равносчётие»): у каждого слова есть число, и слова с одинаковым числом считаются связанными.
Теперь посчитай имя. В древности оно писалось преимущественно ΑΒΡΑΣΑΞ — Абрасакс, через сигму перед кси. Альфа 1, бета 2, ро 100, альфа 1, сигма 200, альфа 1, кси 60.
Один плюс два плюс сто плюс один плюс двести плюс один плюс шестьдесят. 365.
Забавно, что и латинизированная форма ΑΒΡΑΞΑΣ, та самая «Абраксас», которую мы знаем, даёт то же самое: буквы просто переставлены местами, сумма не меняется. Имя устроено так, что его нельзя испортить перестановкой двух последних знаков. Это не случайность — это признак того, что имя сконструировано под число, а не подобрано задним числом.
Дальше начинается интересное.
365 — это не абстрактное «число дней в году вообще». В Средиземноморье I–IV веков календари были разные и по большей части кривые: римский до Цезаря плавал, греческие полисные были лунно-солнечными с вставными месяцами, вавилонский тоже. Ровно 365 дней, без всяких вставок, двенадцать месяцев по тридцать плюс пять дополнительных — это египетский гражданский год. Тот самый, у которого пять эпагоменальных дней «сверх года», в которые, по мифу, родились Осирис, Хор Старший, Сет, Исида и Нефтида. Тот самый, из-за отсутствия високоса медленно уползающий по сезонам — цикл в 1460 лет, «год Сотиса».
Число 365 в греко-египетской среде — это подпись.
И имя Абрасакс не единственное, кто так подписан. В той же среде известна изопсефия Νειλος — Нил: ню 50, эпсилон 5, йота 10, ламбда 30, омикрон 70, сигма 200. Триста шестьдесят пять. Река, чей разлив держит год, сама равна году. И известна изопсефия Μειθρας — Митра в написании через дифтонг: сорок, пять, десять, девять, сто, один, двести. Опять 365.
Кто-то в Александрии играл в эту игру системно. Имя силы должно быть равно году — то есть равно полноте времени, полному обороту, всему, что вообще может произойти. Назвать существо числом 365 значит сказать: он и есть год, ничто не выпадает из-под него.
Вот это и есть первый настоящий факт об Абраксасе. Не доктрина. Арифметика, и она египетская.
Три врага, три разных Василида
Теперь про «гностического бога».
Жил в Александрии учитель по имени Василид. Годы его активности обычно кладут между 117 и 138, при Адриане. Он написал двадцать четыре книги «Экзегетики» — толкований. Он имел сына и ученика Исидора, тоже писавшего. Школа существовала как минимум до конца II века.
Из всего этого до нас дошло: ноль. Ни одной книги, ни одного полного трактата. Только цитаты и пересказы у противников.
Противников трое основных, и это надо держать в голове каждую секунду.
Ириней Лионский, «Против ересей», книга I, глава 24 — около 180 года. Он пишет из Галлии, Василида не читал (почти наверняка), пользуется чьей-то сводкой. Его Василид: Нерождённый Отец, из него Ум, из Ума Слово, дальше Разумение, Мудрость, Сила, силы и ангелы, которые творят первое небо; они делают следующих, те следующее небо, и так далее — 365 небес, у каждого свои ангелы. Правитель всей этой лестницы носит имя Abraxas, «и потому содержит в себе число 365». Ангелы последнего неба сделали наш мир, их глава — бог иудеев. Христос не страдал: вместо него распяли Симона Киринеянина, поменяв облики, а Христос стоял рядом и смеялся.
Ипполит Римский, «Опровержение всех ересей», книга VII — около 220–230 годов. Его Василид — совершенно другой человек. Никакой лестницы ангелов-ремесленников. Вместо этого: несущий Бог, который «не-сущий несущим образом сотворил не-сущий мир из не-сущего»; мировое семя-панспермия, в котором лежит всё сразу; тройное Сыновство, которое поднимается вверх слоями; Великий Архонт Огдоады, Архонт Гебдомады, «Евангелие», приходящее как знание сверху вниз. Философская, почти платоническая конструкция. Абрасакс у Ипполита тоже возникает — но мимоходом, как имя архонта 365 небес, и в этой системе он выглядит приставленным сбоку.
Климент Александрийский, «Строматы», — конец II века. И вот здесь надо остановиться.
Климент жил в самой Александрии. Он единственный из троих, кто с очень высокой вероятностью держал книги Василида в руках: он цитирует «Экзегетику», прямо называя двадцать третью книгу, спорит с василидовым учением о страдании и предопределении, приводит рассуждения Исидора «О приросшей душе». Он ближе всех к источнику — географически, хронологически, текстуально.
И Абрасакса он не упоминает.
Ни разу. Единственный полемист, который действительно читал, — молчит об имени, которое у двух других объявлено центральным.
Это не доказывает, что имя чужое для Василида. Климент цитирует выборочно, спорит с этикой, а не с космологией, у него другие задачи. Но это очень громкое молчание. И оно ложится ровно в одну линию с четвёртым источником — Епифанием Кипрским, «Панарион», конец IV века, который пересказывает Иринея, добавляет подробностей, и чья репутация в науке такова, что на него не ссылаются без страховки.
Итого честная сводка: имя Абрасакс связано с Василидом двумя враждебными авторами, из которых один Василида не читал, второй описывает несовместимую систему, а третий — читавший — не знает этого имени. Вся «доктрина Абраксаса» держится на одной строчке Иринея.
Как антиквар XVII века изобрёл целый класс предметов
А камни-то настоящие. Их тысячи.
Магические геммы греко-египетского типа — это плотный, датируемый, хорошо изученный корпус. II–IV века нашей эры, производство преимущественно в Египте, скорее всего с центром в Александрии; расходятся по всей империи. Материал говорящий: гематит («кровавик») — для маточных и кровяных амулетов, зелёная яшма — для желудка и пищеварения, магнетит, халцедон, серпентин. Резьба часто грубая, серийная: это не ювелирка для двора, а массовый продукт — аптека и страховая одновременно.
На них — плотный слой имён: ΙΑΩ, ΣΑΒΑΩΘ, ΑΔΩΝΑΙ (иудейские, взятые как имена силы, без всякого иудаизма), ΑΒΛΑΝΑΘΑΝΑΛΒΑ (палиндром, читается одинаково в обе стороны), ΣΕΜΕΣΕΙΛΑΜ («вечное солнце», семитское по корню), ΑΒΡΑΣΑΞ. И египетские фигуры вперемешку: Хнубис — лев со змеиным телом и лучистой гривой, Харпократ на лотосе, Сет-Тифон с ослиной головой, ибисоголовый Тот, Анубис, солнечная ладья.
Теперь фигура, которую ты представляешь при слове «Абраксас». Петушиная голова. Человеческий торс в панцире. Вместо ног — две змеи. В одной руке щит, в другой — плеть.
Наука зовёт её нейтрально: анguipede, «змееногий». И вот главный поворот этой статьи.
Фигура и имя — не одно и то же.
На множестве гемм змееногий есть, а имени Абрасакс нет: на щите написано ΙΑΩ, и под фигурой ΙΑΩ, и вокруг ΙΑΩ. На множестве других гемм имя Абрасакс есть, а змееногого нет — там Хнубис, или скарабей, или вовсе одни буквы. Пересечение существует, но это именно пересечение двух разных множеств, а не тождество. Значительная часть исследователей вообще считает змееногого визуальным образом Иао — то есть эллинизированного Яхве, попавшего в египетскую магическую мастерскую и получившего там тело.
Откуда же взялось, что это «Абраксас»?
В 1657 году в Антверпене вышла книга бургундского антиквара Жана Шиффле — «Abraxas seu Apistopistus». Шиффле собрал гравюры магических гемм, вспомнил строчку Иринея про Абраксаса и 365 и назвал так весь корпус разом. Все магические камни стали «абраксасами». Дальше это разошлось по кабинетам древностей, по каталогам, по популярным книгам — и к XIX веку слово «абраксас» означало уже не имя, а жанр: любой камешек с непонятной резьбой.
Только в XX веке корпус разобрали всерьёз. Кэмпбелл Боннер, «Studies in Magical Amulets, Chiefly Graeco-Egyptian» (1950), показал, что «василидовыми» эти геммы называть не за что: на них нет ни одной специфически василидовой идеи, зато полно обычной лечебной и любовной магии. Симоне Мишель в каталоге гемм Британского музея (2001) закрепила это окончательно. Термин «абраксас-гемма» остался в обиходе как исторический курьёз — как «арабские цифры», которые индийские.
То есть: знаменитая картинка — не иллюстрация к утраченному учению. Это амулет, и, скорее всего, не про Абраксаса.
Плеть в руке: где здесь Египет
Посмотри на змееногого ещё раз, но глазами человека, который смотрел на египетские рельефы.
Что у него в правой руке? Не меч. Не жезл. Не молния. Плеть — короткая рукоять и три подвеса. Это нехеха, египетский инсигний, тот самый, что скрещён на груди у каждого осирического изображения вместе с крюком-хекой. Знак власти, которую держат, а не которой бьют.
Что у него на щите? Круглый щит с надписью. Круглый щит — греко-римская деталь, легионерская. Надпись — семитское имя бога.
Что вместо ног? Змеи. Хтоническое, подземное, «то, что внизу» — и одновременно, в египетской логике, то, что окружает и охраняет. Змея не есть зло сама по себе: Уаджит на лбу царя тоже змея.
Что за голова? Петух. Птица, которая криком объявляет рассвет — то есть свидетель ежесуточной победы солнца. В греко-римской символике петух связан с солнечным, бдящим, побеждающим ночь.
Сложи: солнечная бдящая голова, воинское тело империи, египетская плеть власти, змеиный низ. Это не портрет божества из чьего-то трактата. Это сборка. Собрана она в мастерской, где резчик за одну неделю мог вырезать Анубиса, Хнубиса, Гарпократа и вот это — потому что заказчику нужен был работающий амулет, а не богословская чистота.
Египетская часть тут не декор. Мастерская стоит в Египте, резчик работает в египетской иконографической привычке, число имени равно египетскому году, а сам приём — соединять несоединимое, чтобы получить силу — это ровно то, чем египетская магия занималась две с половиной тысячи лет до того. Композитные существа с головой одного и телом другого — это не гностическое изобретение, это базовая грамматика египетского изображения. Сехмет с львиной головой. Собек с крокодильей. Бэс, который вообще не подчиняется правилам. Хека работает через точную сборку признаков.
Имя Абрасакс живёт и вне гемм — там, где Египет ещё очевиднее. Оно есть в Греческих магических папирусах, в том числе в лейденском папирусе, известном как «Восьмая книга Моисея» (PGM XIII, IV век) — сборнике, где еврейские, греческие и египетские имена лежат в одном ящике с инструментами и вызываются подряд. Оно есть в коптских магических текстах. Оно есть в Наг-Хаммади: в «Святой книге Великого Незримого Духа» (её же зовут «Евангелием египтян», кодексы III и IV) Абрасакс появляется не как верховный бог, а как одно из светлых служебных имён — в паре с Сабло и Гамалиилом, приставленных к светилам. Никакого «единства добра и зла». Никакого «верховного архонта».
Что мы знаем и что достроили
Разложу честно, потому что это редкий случай, когда честность интереснее мифа.
Знаем твёрдо:
— Имя ΑΒΡΑΣΑΞ существовало во II–IV веках и было широко в ходу в греко-египетской магии.
— Его буквенная сумма равна 365, и это, судя по всему, было в имя заложено.
— Оно вырезано на реальных геммах, произведённых в Египте.
— Оно есть в магических папирусах и в коптских заклинаниях — то есть это рабочее имя, а не кабинетный термин.
— Оно есть в паре гностических текстов из Наг-Хаммади, в скромной служебной роли.
— Ириней приписал его школе Василида как имя правителя 365 небес.
Не знаем совсем:
— Придумал ли имя Василид, или он подобрал уже ходившее в мастерских слово, или оно вообще не имеет к нему отношения.
— Что имя значит этимологически. Версий десятки — от еврейского «арба» (четыре), от коптского, от «абра» + «сакс», от искажённого «Абраксас — благословенное имя». Ни одна не доказана. Скорее всего, оно не значит ничего: это voces magicae, слово, сконструированное под звук и число, а не под смысл. Как ΑΒΛΑΝΑΘΑΝΑΛΒΑ, палиндром без словаря.
— Как реально выглядела космология Василида. Ириней и Ипполит несовместимы; выбирать между ними — вопрос вкуса, а не доказательства.
— Изображали ли Абрасакса вообще. Змееногий — кандидат слабый.
Достроено позже:
— «Абраксас — верховный гностический бог» — вычитано из одной строчки Иринея.
— «Абраксас — единство добра и зла, бог по ту сторону морали» — это Юнг, 1916 год.
— «Абраксас-геммы» как класс — это Шиффле, 1657 год.
Смотри, что получилось. Реальный объект — маленький, тёмный, ремесленный, египетский, без доктрины. Поверх него два европейца в разные века надстроили две башни: одну антикварную, одну психологическую. И обе башни теперь заслоняют камень.
Юнг заливает пустой контейнер
В 1916 году Карл Густав Юнг, находясь в состоянии, которое он сам описывал как затопление бессознательным материалом, написал за три вечера текст, отпечатал его частным образом и раздавал знакомым. «Septem Sermones ad Mortuos» — «Семь наставлений мёртвым». Подписал не своим именем: «написано Василидом в Александрии, городе, где Восток соприкасается с Западом».
Текст начинается с того, что к автору приходят мёртвые — вернувшиеся из Иерусалима, где не нашли того, что искали, — и требуют учения. И им излагают космологию, в центре которой стоит Абраксас.
Юнговский Абраксас — это то, что стоит над парой Бог/Дьявол. Он «действие», а не сущность. Он порождает истину и ложь, добро и зло, свет и тьму одним и тем же движением, не различая. Он «полнота, сливающаяся воедино с пустотой». Его страшно не потому, что он злой, а потому, что он безразличен к твоему делению на хорошее и плохое.
Это — блестящая философия. И это на сто процентов Юнг, а не Александрия.
В древних текстах нет ни одного намёка, что Абрасакс был амбивалентным принципом по ту сторону добра и зла. У Иринея он просто начальник небес. В Наг-Хаммади он вообще из светлых. На геммах он не носитель этики — он носитель эффекта: сделай мне амулет, чтобы не болел желудок.
Дальше произошло то, что всегда происходит с хорошо сформулированной идеей. Через три года вышел «Демиан» Германа Гессе — а Гессе как раз проходил анализ у Йозефа Ланга, человека из юнговского круга, увлечённого гностикой. И в романе прозвучала та самая фраза про птицу, яйцо и бога по имени Абраксас. Роман прочли миллионы.
Так пустое имя получило содержание — через две тысячи лет после того, как его вырезали на гематите.
И вот здесь я хочу, чтобы ты меня услышал точно. Я не говорю «Юнг всё выдумал, значит, это мусор». Я говорю другое, и это важнее.
Имя, у которого утрачен референт, работает как контейнер. В него можно залить. Оно будет держать. И оно начнёт отвечать — потому что за две тысячи лет произнесений и за сто лет юнгианского чтения на нём накопился слой.
Вопрос только один: кому ты звонишь, когда его называешь.
Рен: почему имя без референта — это техническая проблема
Переходим на нашу оптику.
В египетской системе имя — это Рен, одна из составляющих человека, наравне с Ка, Ба, Иб и Шуит. Не ярлык. Не удобное обозначение. Рен — это часть конструкции, и он работает в обе стороны: пока имя произносится, носитель существует; сотри имя — и разберёшь носителя. Именно поэтому в Дейр эль-Бахри резчик с зубилом ходил по стенам и выбивал картуши Хатшепсут — не из вредности, а как оператор: демонтаж через Рен. Именно поэтому в Текстах Пирамид покойный перечисляет имена перевозчика, вёсел, ворот, дверных петель — назвал верно, значит имеешь право пройти. Именно поэтому в мифе Исида добывает у Ра его тайное имя и получает вместе с ним власть.
Хека — это и есть работа через точное называние. Не «энергия». Не «намерение». Называние.
Отсюда простое и жёсткое следствие: имя без референта — это вызов на несуществующий номер. Но телефония устроена так, что несуществующий номер не молчит. Он куда-нибудь да соединяет.
Что происходит технически, когда ты зовёшь Абраксаса.
Ты произносишь цепочку звуков, за которой:
- Нет живой линии передачи. Никто не учил ученика, ученик — следующего, две тысячи лет подряд. Цепь оборвана в IV веке.
- Нет ритуального контекста. Мы не знаем ни одного обряда, посвящённого именно ему. В папирусах имя стоит в перечнях, вперемешку с двумя десятками других — как один палец в связке ключей.
- Нет описанной природы. Ты не знаешь, чего он хочет, чем питается, что запрещает, что даёт.
- Есть очень плотный современный слой. Сто лет юнгианской и постъюнгианской начитки, романы, музыка, миллионы прочтений «Семи наставлений».
Пункт четвёртый — единственный, который реально нагружен. Значит, когда ты зовёшь Абраксаса, ты с высокой вероятностью соединяешься не с александрийским объектом II века, а с построенным в XX веке образом. И этот образ работает. Он живой в том смысле, в каком живо всё, во что вложено достаточно внимания достаточного числа людей. Но он — юнгианский. Он будет говорить тебе про интеграцию тени, про то, что добро и зло едины, про то, что мораль иллюзорна.
И вот тут возникает конфликт с нашей системой, которого нельзя не заметить.
«Добро и зло — одно, свет и тьма — одно, всё едино и безразлично» — это, если перевести на наш язык, описание Нун. Первичного океана, где ещё нет различений, где ничто не отделено от ничего. Нун — это не зло; из Нун вышло всё. Но Нун — это и не то место, откуда стоит получать инструкции по жизни.
Маат — это проведённое различение. Отделённое небо от земли, день от ночи, правда от лжи, порядок от распада. Маат не «мораль» в смысле человеческих приличий — она структура. И принцип, чья главная проповедь состоит в том, что различений нет, работает на стирание структуры, чем бы он себя ни называл и как бы красиво ни говорил.
Это не значит «Абраксас — Исфет». Это значит, что юнгианская интерпретация Абраксаса, будучи произнесена как призыв, тянет в сторону нерасчленённого. Знай, что ты делаешь, если делаешь.
Практика: как обращаться с чужим именем силы
Абраксас — идеальный тренажёр, потому что на нём видны все типовые ошибки сразу. Разберу как протокол — он применим к любому имени, которое ты подобрал из книги.
Пять вопросов к имени, прежде чем произносить
- Откуда физически взято имя? Не «из гримуара», а: какой текст, какой век, кто записал, зачем. У Абраксаса ответ: геммы II–IV вв., Египет, назначение — амулет; плюс одна строчка враждебного богослова.
- Есть ли непрерывная линия передачи? Учили ли этому имени кого-то живого без разрыва? У Абраксаса — нет. Разрыв полторы тысячи лет.
- Известен ли обряд? Не «можно ли придумать», а сохранился ли. У Абраксаса — нет.
- Известна ли природа носителя? Чего хочет, что даёт, что берёт, чего не терпит. У Абраксаса — нет.
- Какой слой на имени сейчас самый плотный? У Абраксаса — юнгианский, 1916 год.
Если ответы такие, как здесь, — ты работаешь не с древним, ты работаешь с современным конструктом в древней упаковке. Это допустимо. Недопустимо — не знать этого.
Что можно делать с Абраксасом честно
Как объект изучения. Держать гемму (реплику или изображение), разбирать сборку: плеть, щит, змеи, петух. Это тренировка чтения композитных фигур — навык прямо переносимый на египетскую иконографию. Полезно.
Как медитативную фигуру-контейнер. Осознанно, с проговариванием: «я работаю с образом, собранным Юнгом». Тогда ты не врёшь себе и не удивляешься, что «Абраксас» разговаривает языком аналитической психологии. Это законная работа с собственной психикой. Это не теургия.
Как числовой ключ. 365 — сильный, чистый, египетский символ полного оборота. Работа с годом, с эпагоменальными днями, с идеей «ничто не выпадает из цикла» — это наше поле, и ключ подходит. Тут имя реально что-то отпирает, потому что число — не выдумка XVII века.
Чего делать не надо
Не звать как силу «на результат». Пять вопросов не пройдены — значит, ты не знаешь, кто возьмёт трубку. При открытом зове (без имени конкретного адресата, но с явным приглашением) трубку берёт тот, кто рядом и голоден. Обычно это не архонт 365 небес. Обычно это Мут — застрявший, который отзовётся на любое красивое обращение, лишь бы его назвали.
Не смешивать с египетским призывом в одном обряде. Соблазн сильный: раз имя из Египта, значит, ложится рядом с Анубисом. Не ложится. Египетский обряд опирается на известную природу адресата и на выстроенную линию. Всовывать в него имя с неизвестной природой — это как в отлаженный код вписать вызов функции, о которой ты знаешь только название. Оно либо ничего не сделает, либо сделает не то.
Не покупаться на аргумент «древнее — значит сильнее». Древность имени ничего не гарантирует, если утрачена практика. Древний ключ от снесённого дома — это не ключ, это сувенир. Сила Хека — не в возрасте слова, а в точности называния: имя должно указывать на что-то конкретное, и ты должен знать, на что.
Признаки, что ты работаешь с современным слоем, а не с древним
— Ответы приходят на языке психологии: «интеграция», «тень», «целостность».
— Содержание слишком совпадает с тем, что ты недавно читал.
— Есть ощущение глубины, но нет ни одного проверяемого элемента: ни требования, ни запрета, ни времени.
— Настойчивое размывание границ: «различия не важны», «это всё одно», «твои правила условны». Отдельный красный флажок — когда «одно» произносится с интонацией облегчения.
Узнал два и больше — закрывай сессию. Не потому что там непременно кто-то злой; чаще там просто ты сам, отражённый и усиленный. Но зеркало, которое ты принял за собеседника, — это самый долгий и самый дорогой способ никуда не прийти.
Вопросы, которые я задаю себе на этой теме
— Я хочу это имя за то, что оно делает, или за то, что оно звучит? Ответ обычно неприятный.
— Если бы я узнал завтра, что Абраксас — просто рекламное слово александрийской мастерской, что-нибудь изменилось бы в моей работе? Если да — я стоял на имени, а не на деле.
— Что у меня в руках вместо плети? У фигуры на камне есть инсигний власти. Если нечем держать — и звать некого.
— Сколько имён я подобрал, не пройдя пять вопросов?
История Абраксаса — это история о том, как пустая ячейка притягивает содержимое. Резчик в Александрии выцарапал на гематите семь букв, которые складывались в год, и продал камень человеку с больным желудком. Полемист в Галлии услышал звон и записал имя в реестр ересей. Антиквар в Антверпене прочёл полемиста и назвал именем целый жанр. Психиатр в Цюрихе прочёл антиквара и полемиста и залил в имя собственное озарение — да такое сильное, что оно живёт до сих пор.
Ни один из четверых не врал. Каждый честно работал со своим слоем. Просто слои сложились в башню, и с верхнего этажа не видно фундамента.
А фундамент вот он: маленький тёмный камень, египетская плеть, число года. Мало для доктрины, но достаточно для урока. Имя — не сила сама по себе. Имя — это адрес. И прежде чем кричать в темноту, стоит убедиться, что по этому адресу вообще кто-то живёт — а не только эхо твоего собственного голоса, которое возвращается на сто лет позже и говорит с лёгким швейцарским акцентом.